Жизнь и творчество. Борис Пастернак — крупнейший русский поэт двадцатого столетия. Он начал литературную работу еще до Октября, в десятых годах. 1912 го­дом помечены стихотворения, которыми обычно открываются ныне кни­ги поэта. В 1914 году Пастернак выпустил первый свой стихотворный сборник — «Близнец в тучах», а в 1917 году второй — «Поверх барьеров» Борис Пастернак родился в Москве и рос в атмосфере искусства, — с детства видел художников, музыкантов, писателей, с которыми обща­лась и дружила его семья. Гостями Пастернаков бывали Лев Толстой и Ключевский, Рахманинов и Скрябин, Серов и Врубель.

Будущий поэт получил философское образование в Московском университете. Он прошел предметы композиторского факультета кон­серватории. Но в 1912 году, оборвав занятия и музыкой и философией, осознает себя поэтом.

Пастернак входит в кружок молодых московских литераторов, создав­ших объединение «Центрифуга». Оно примыкало к движению футурис­тов.’Позднее Пастернак знакомится с Владимиром Маяковским, личность и творчество которого произвели на него неизгладимое впечатление.

В двадцатые годы Пастернак полностью отдается поэтическому творчеству, пишет он и прозу. Тогда же появляются его первые перево­ды. Широкую известность Пастернаку принесла книга стихов «Сестра моя — жизнь» (1922), посвященная Лермонтову. Затем выходит сборник «Темы и вариации», создается роман в стихах «Спекторский», поэмы о первой русской революции — «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт». Эти поэмы стали событием в советской поэзии, их высоко оценил Максим Горький.

Начало Великой Отечественной войны поэт встретил, живя в под­московном поселке Переделкино. Он пишет стихотворения, в которых в полный голос звучит патриотическая тема. О первых месяцах войны Пастернак рассказывал в журнальной заметке: «Я дежурил в ночи бом­бардировок на крыше двенадцатиэтажного дома — свидетель двух фугас­ных попаданий в это здание в одно из моих дежурств, — рыл блиндаж у себя за городом и проходил курсы военного обучения, неожиданно об­наружившие во мне прирожденного стрелка».

Стихи, созданные позднее в эвакуации, — такие, как «Зима прибли­жается», «Ожившая фреска», «Победитель» (о прорыве блокады Ленин­града), «В низовьях», «Весна», — образуют прекрасный лирический цикл, в ко тором предстает образ автора как гуманиста и патриота.

Все послевоенные годы были заполнены у Пастернака напряжен­ный трудом. В ту пору он пишет прозу, много переводит. Много сил и времени отнимает работа над романом «Доктор Живаго». Роман охваты­вает события с 1903 по 1929 год и повествует о сложной судьбе русской интеллигенции в переломную эпоху.

Получив отказ из редакции журнала «Новый мир», куда был отдан? роман, Пастернак передал рукопись прогрессивному итальянскому из­дательству. Выход романа за рубежом, а также последовавшее за этим присуждение Нобелевской премии (от которой Пастернак отказался), вызвало со стороны тогдашних политических и литературных деятелей резкое осуждение творчества Пастернака. В ответ на критику и как не­лепость воспринимаемые сегодня предложения покинуть страну поэт отвечал, что он не мыслит себя вне России, вне Родины.

Роман о Юрии Живаго и стихи, написанные от его имени, стали вы­ражением внутренней свободы, радости, смелости, преодолевающей страх смерти. Это роман о мучительных страданиях интеллигента в годы революции, но это и роман о большой любви.

Любить иных — тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.

Выход романа за рубежом, и последовавшее за этим присуждение Нобелевской премии (от которой Пастернак отказался), вызвало со сто­роны тогдашних политических и литературных деятелей резкое осужде­ние творчества Пастернака. В ответ на критику и как нелепость воспри­нимаемые сегодня предложения покинуть страну поэт отвечал, что не мыслит себя вне России, вне Родины.

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони.

Мне наружу хода нет.

Но и так, почти у гроба,

Верю я, придет пора,

Силу подлости и злобы Одолеет дух добра.

(«Нобелевская премия»)

Весной 1960 года поэт серьезно заболел, и 30 мая 1960 года жизнь Бориса Леонидовича Пастернака оборвалась. Хоронили поэта при сте­чении многих сотен почитателей, ярким весенним днем. В тот день буй­но цвели деревья и его любимая сирень, а ночью на свежую могилу хлы­нул дождь, с грозой и молниями, — такие грозы его всегда зачаровывали.

Все, кто знал Пастернака, помнят густой, гудящий звук его голоса. Весь его облик: смуглое, с огромными лучистыми глазами лицо, его от­крытость и доброта, пылкость и впечатлительность, непосредственность его реакций необычайно выделяли его.

С первых своих шагов в поэзии Борис Пастернак обнаружил особый почерк. У него свой собственный строй художественных средств и приемов.

К стихам Пастернака читателю надо было привыкать, надо было в них вживаться. Многое в них ошеломляло, ставило в тупик. Они были чрезмерно насыщены метафорами. Уподобления, к которым прибегал поэт, часто производили впечатление слишком субъективных или слу­чайных. Самая обычная картина иногда рисовалась под совершенно неожиданным зрительным углом В вихре метафор и стремительно набе­гавших друг на друга образов читатель порой путался и недоуменно по­жимал плечами.

Прерывистые, взбудораженные, как бы задыхающиеся строфы мно­гим было трудно читать. Будто торопясь зафиксировать поток явлений, Пастернак в своих ранних стихах пропускает несущественное. Он пре­рывает, нарушает логические связи, предоставляя читателю о них дога­дываться. Иногда он даже не называет предмет своего повествования, давая ему множество определений, применяет сказуемое без подлежа­щего. Так, к примеру, построено у него стихотворение «Памяти Демо­на», где герой лермонтовской поэмы в тексте стихов ни разу не обозна­чен даже местоимением «он».

Приходил по ночам

В синеве ледника от Тамары,

Парой крыл намечал,

Где гудеть, где кончаться кошмару.

Пастернак ставил перед собой цель уловить и передать в стихах под­линность настроения, подлинность атмосферы или состояния. Чтобы воссоздать в стихе мысль, картину, чувство в их слитности и текучести, в их первозданной свежести, поэт вырабатывал раскованный синтаксис. В результате стихотворение напоминало речь удивленного чем-то, вне­запно заговорившего человека, слова которого вырываются как бы сти­хийно, сами по себе.

К губам поднесу и прислушаюсь,

Все я ли один на свете, —

Готовый навзрыд при случае, —

Или есть свидетель.

Любое явление Пастернак стремится словно бы захватить врасплох, описать его, как он однажды выразился, «со многих концов разом»; « сравнения и уподобления дробятся и множатся, обступая взятый объект со всех сторон. Мир предстает двигающимся, пульсирующим, в отсве­тах и рефлексах. Тут «образ входит в образ» и «предмет сечет предмет». Стремление «поймать живое», «мгновенная, рисующая движение живо­писность» — так определял впоследствии эту манеру письма сам Пастер­нак. Вот, например, какими точными и в то же время необычайными, непривычными в поэзии штрихами передается ощущение прогретого воздуха в хвойном лесу:

Текли лучи. Текли жуки с отливом.

Стекло стрекоз сновало по щекам.

Был полон лес мерцаньем кропотливым,

Как под щипцами у часовщика.

В стихах Пастернака всегда ощущаешь не наигранный, а глубоко ес­тественный лирический напор. Строчки его стихов, по выражению Вик­тора Шкловского, «рвутся и не могут улечься, как стальные прутья, на­бегают друг на друга, как вагоны внезапно заторможенного поезда». Стремительный натиск образов, поток красок, света…

Лучшие стихи Пастернака из ранних его книг несут на себе отблеск редкостной проникновенности, озаренности. С чувством художествен­ной радости отмечаешь в них и «узкие свистки» парохода близ набереж­ной, и «тяжесть запонок» у капель, «намокшую воробышком сиреневую ветвь». На всю жизнь запоминаются строки о том, как «синее оперенья селезня сверкал над Камою рассвет», или как сыплет жуками сонный сад — и «со мной, с моей свечою вровень миры расцветшие висят». У сти­хов Пастернака есть свойство западать в душу, застревать где-то в угол­ках памяти.

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит.

Поэзия Пастернака в равной мере живописна и музыкальна. Зоркий глаз поэта улавливает сходство грачей с обугленными грушами, в суме­речном «нелюдимом дыме» у трубы на крыше видит фигуру филина. А в другом случае «дым на трескучем морозе» сравнивает с известным из­ваянием, изображающим Лаокоона. Мрак, клубящийся в лесу, напоми­нает поэту темные углы и приделы кафедральных церковных соборов — поэтому мрак «кафедральный»; ветряная мельница — «костлявая», и у нее виден «крестец». Когда Пастернак пишет, что «воздух криками из­рыт», то и этот образ можно считать живописным: внутренним взором хорошо видишь, что сообщает поэт.

Живописная деталь у Пастернака служит лишь общей выразитель­ности стихотворения. Этой же цели подчинены звуковые аллитерации, особенно частые в ранний период его работы. «Забором крался конок­рад, загаром крылся виноград», — пишет Пастернак, рифмуя всю стро­ку насквозь. Сцепленье схожих звуков в строке, «ауканье», перекличка таких звуков скрепляет текст, обогащает его ассоциациями. Посмотри­те на строку: «Как опий попутчику опытным вором» («Урал впервые»). Или на стихи о Бальзаке: «Париж в златых тельцах, дельцах, в дождях, как мщенье, долгожданных».

Фонетические связи в стихе («инструментовка») таят некую взаимо­связь рисуемых реальных предметов. В стихотворении «Весна» («Что почек, что клейких заплывших огарков… «) два первых четверостишия инструментованы на звуки «п» и «р», с опорой на гласную «а»: апрель, парк, реплики, гортань, пернатые, аркан, гладиатор — все эти слова как бы стянуты единой фонетической сетью. Своими звуками они говорят о терпкой и хрупкой атмосфере ранней весны.

Много стихотворений Пастернака посвящено природе. Поэт не рав­нодушен к земным просторам, к веснам и зимам, к солнцу, к снегу, к дождю Едва ли не главная тема всего его творчества — благоговение перед чудом жизни, чувство благодарности к ней Почти четверть века он прожил в подмосковном поселке Переделкино. Поэт воспел его зазимки и снегопады, весенние ручьи и ранние поезда. Вот он чутко прислу­шивается к наступавшей весне в стихотворении «Все сбылось».

Я в лес вхожу. И мне не к спеху.

Пластами оседает наст.

Как птице, мне ответит эхо,

Мне целый мир дорогу даст.

Для Пастернака важен не только его собственный взгляд на предмет на природу. Поэт как бы убежден, что и внешние предметы, сама при­рода смотрит на автора, чувствует его и объясняется от собственного имени. Пейзаж и автор как бы действуют заодно. И часто не поэт рас­сказывает о дождях и рассветах, а они сами, от первого лица, ведут речь о поэте. Этот прием, в котором проглядывает огромное пантеистичес­кое чувство, — один из самых характерных у Пастернака.

Явления природы для него как бы живые существа. Дождик топчет­ся у порога («скорей забывчивый, чем робкий»), другой дождь ходит по просеке «как» землемер и метчик», гроза — чем-то угрожая! — ломится в ворота. А вот «дом упасть боится» вместе с ослабевшим, выписавшимся из больницы человеком, чей синий узелок в руках окрашивает синью весь воздух. Иногда у Пастернака не поэт, а тот же дождь пишет стихи: Отростки ливня грязнут в гроздьях И долго, долго, до зари Кропают с кровель свой акростих, Пуская в рифму пузыри.

В стихах Пастернака предстает перед нами и Урал («На пароходе», «Урал впервые»), и Север («Ледоход», «Отплытие»), и родные поэту ме­ста близ Москвы («После дождя», «В лесу». «Любка»), Именно Пастер­нак, делясь никогда не покидавшим его чувством, сказал нам о сокро­венной ценности всего живого:

И через дорогу за тын перейти

Нельзя, не топча мирозданья.

Пастернак говорил, что поэзия «валяется в траве, под ногами, так что надо только нагнуться, чтобы ее увидеть и подобрать с земли». Он мог с великим мастерством и пристальностью нарисовать мельчайшие приметы осеннего сада, пропев настоящий гимн деталям, замечая и сурьму листьев рябины на коврике за дверьми, и страдающие губы об­реченных на гибель астр («Давай ронять слова…»). И он же написал «Ночь», где «всем корпусом на тучу ложится тень крыла», где «в про­странствах беспредельных горят материки».

Ранние страницы Пастернака требовали усилий читателя, его, как сказала Марина Цветаева, сотворчества, работы воображения. С течени­ем лет поэзия Пастернака становилась прозрачней, ясней. Новый слог вызревал уже в его поэмах «Девятьсот пятый год», «Лейтенант Шмидт», в романе в стихах «Спекторский», появившихся во второй половине двадцатых годов. Книга лирики «Второе рождение» (1932) тоже несла эти черты простоты и ясности.

Сам поэт считал рубежом, отделяющим новую его манеру от пре­жней, 1940 год. Многое в своих старых стихах Пастернак в ту пору стал отвергать. Осуждая всякую манерность, он тяготел к классической фор­ме. Стих его как бы очистился, обрел чеканную ясность. «Я всегда стре­мился к простоте и никогда к ней стремиться не перестану», — писал Пастернак в январе 1928 года Максиму Горькому, упрекавшему поэта в хаотичности его образов.

Выразить сущность, «не исказить голоса жизни, звучащего в нас», — вот что становится альфой и омегой поэтики Пастернака. В новом сво­ем стиле он создавал редкостные по силе вещи. Со времен Блока и Есе­нина, как мне кажется, в русской лирике появилось не столь уж много таких могучих стихотворений, какие писал Пастернак в последние двад­цать лет своей жизни, — «Сосны», «Ожившая фреска», «Август», «На Страстной», «В больнице», «Ночь» и другие.

Чаще всего это, как в стихотворении «Сосны», — пейзаж-размыш­ление. Размышление о времени, о правде, о жизни и смерти, о природе искусства, о тайне его рождения. О чуде человеческого существования. О женской доле, о любви. О вере в жизнь, в будущее. И сколько в этих стихах света, сердечного пристрастия к родине, к скромным людям тру­да! Разговорное просторечие, так называемые прозаиэмы, самый обык­новенный, будничный ландшафт, стога и пашни, учащиеся и слесаря в битком набитом утреннем переделкинском поезде — все это одухотво­рено искренним художником.

Имя Бориса Пастернака — неповторимого русского лирика — оста­нется в истории литературы навсегда. Людям всегда будет нужна его одухотворенная, чудесная и полная жизни поэзия.