Живая поэзия Николая Клюева. Сразу после Октябрьского переворота, как и многие русские ин­теллигенты. Клюев щедро авансировал тогдашние события пламен­ными строками своих стихов Поэт был уверен, что наступило время осуществления заветов истинного христианства «Христос отдохнет от терновых иголок, и легко вздохнет народная грудь».

В 1918 году Клюев вступил в РКП(б), не находя противоречия между христианскими и коммунистическими идеалами. Однако надежды по­эта не оправдались Уже через два-три года после революции становит­ся ясно, что новыми незваными хозяевами России берется жесткий курс на «всеобщую индустриализацию» страны. Кровавый террор, уничтоже­ние веками существовавшей крестьянской цивилизации перевернули взгляды поэта. Коммунисты для него теперь — «рогатые хозяева жизни».

В 1920 году Клюев был исключен из партии за свои христианские убеждения, которыми не поступился. Строки о том, что «Лениным вихрь и гроза причислены к Ангельским ликам», заменяются другими, испол­ненными сдержанности и глубокого сомнения: «Мы верим в братьев многоочитых, а Ленин в железо и красный ум…»

После этого Николай Клюев много десятилетий считался «отцом кулацкой литературы». Стихи и поэмы Клюева, сохранившиеся вопре­ки эпохе, приведшей его к гибели, теперь публикуются. Также обнаро­довано эпистолярное наследие поэта и его публицистика. Большинство его статей и заметок публиковалось а страницах местной газеты города Вытегра Олонецкой губернии, где он жил в 1919—1923 годах. Со стра­ниц своих произведений Клюев встает во весь свой громадный рост — и как великий поэт и оригинальный мыслитель, и как самобытная и неповторимая личность.

Будут ватрушки с пригарцем,

Малиновки за окном,

И солнце усып­лет кварцем

Бугор с высоким крестом.

Под ним с мощами колода,

Хризопраз — брада и персты…

Дивен образ. Дева-Свобода

Возлагает на крест цветы.

В этих немногих строках кроется так много дивных, прекрасных деталей, воссоздающих уходящую Русь. Стихи написаны в 1922 году. В это время Клюев уже не скрывает, что многое из происходящего ему чуждо и даже враждебно до невыносимости. И он не молчит. Он выно­сит свое страдание в стихи и прозу и сохраняет ту внутреннюю правди­вость, которая является мерилом подлинной художественности.

Поэтому его произведения — это светлое облако воспоминаний по Руси отлетающей. Вот, например, отрывок из статьи Николая Клюева «Сорок два гвоздя»: «Жаворонки, жаворонки свирельные! Принесите вы нам, пропащим, осатанелым, почернелым от порохо­вой копоти… хоть росинку меда звездного, кусочек песни херувимс­кой, что от ребячества синеглазого Под ложечкой у нас живет!»

Эти слова перекликаются с одним из стихотворений поэта, на­писанным примерно в то же время, но до недавнего времени не пуб­ликовавшегося: Пулеметного беса не выкурят ладаны: — Обронила Россия моленный платок. И рассыпались косы грозою, пожарами, Лебединую грудь взбороздил броневик. Не ордой половецкой, не злыми татарами Окровавлен священный родительский лик.

Схоронись в буреломе с дремучим валежником, Обернися алмазом, подземной струей, Чтоб на братской могиле прозябнуть подснежником, Сочетая поэзию с тайной живой.

В творчестве Клюева звучит также другая животрепещущая для поэта тема — революция и религия. Известно, что он был противником офици­альной церкви. «Я не считаю себя православным, ненавижу казенного бога» — писал он А. Блоку в 1909 году. Поэт получил особое воспитание: в доме его было много рукописных и старопечатных книг религиозного содержания, мать учила его грамоте по Псалтырю, а в ранней юности он был послушником в Соловецком монастыре.

Понимая, что революции с религией не по пути, Клюев, действи­тельно поначалу отдавший «свои искреннейшие песни революции», и сам пытался «презреть колыбельного Бога, жизнедательный отчий крест», но не мог этого сделать, коря потом себя за отступничество: «Родина, я грешен, грешен, богохульствуя и кляня!..»

Вот почему среди произведений Клюева 1919—20 годов немало та­ких, в которых он ищет и находит общее между современными револю­ционным идеями и идеалами первых христиан. Именно поэтому его ис­ключили из партии. В 1922 году в центральной печати появилась статья Троцкого о Клюеве, в которой поэт объявлялся «крепким стихотворным хозяином» и высокомерно отлучался от революции.

В ответ Николай Клюев напечатал под псевдонимом в газете «Тру­довое слово» семь прозаических миниатюр, что называется, «на злобу дня». Все они относятся к жанру фельетона. В них раскрылся самобыт­ный талант Клюева как сатирика-полемиста. Вот небольшой отрывок из такого фельетона: «Тьма в Вытегре большая, не только на улицах, но и в головах. Уличная тьма фонаря боится, а мрак, что голову мутит, фо­нарем, даже если его под глаз взбучишь, — не разгонишь».

На смерть Сергея Есенина Клюев откликнулся погребальным «Пла­чем…» Хорошо знавший и любивший Есенина, Клюев горюет о его душе почти по-матерински:

А у меня изба новая — Полати с подзором, божница неугасимая, Намел из подлавочья ярого слова я Тебе, мой совенок, птаха моя люби­мая! У Клюева был свой образ Есенина. «Олонецкому ведуну» виделся он «дитятком», чистым сельским «отроком», которому суждено стать жертвой города — чуждого, враждебного ему мира. И предчувствия Клю­ева оказались верны. Стало понятно, что поэзия народа, эта мощная духовная сила, очищающая и несущая свет и правду, не нужна была власть имущим:

«Куда ни стучался пастух — повсюду урчание брюх».

Только мне горюну — горынь-трава… Овдовел я без тебя, как печь без помяльца, Как без Настеньки горенка, где шелки да канва Караулят пустые нешитые пяльца!

Творчество Николая Клюева становилось для советской власти опасным. Многие годы поэт провел в сибирской ссылке и был расстре­лян в 1937 году.

Ягода зреет для птичьего зоба,

Камень для веса и тяги земной,

Люди ж родятся для тесного фоба

С черною ночью, с докукой дневной.

Но погруженный во тьму, он воскрес, пришел к людям. Истинное вечно!

С 1984 года на родине поэта, в Вытегре, ежегодно в октябре стали проводится Клюевские чтения и праздник Клюевской поэзии.