Я исповедую Гамлета. Конечно, я не священник, и права исповеди не имею, да и не желаю этого. Но то, что я хочу сегодня сказать о моем люби­мом герое Гамлете — это дает мне все-таки щанс стать его испо­ведником в основном значении этого слова. А еще я выбрала для себя второе значение — принимать от исповедуемого как дар его лучшие качества, принимать, а не отторгать. Ведь в Гам­лете столько богатства души человеческой, столько мужества и самоотречения, столько силы и красоты! Недаром он — порож­дение прекрасной эпохи Возрождения!

Исповедь — это признание, покаяние, просьба о прощении, об искуплении грехов людских перед Богом, перед людьми. И никогда ие поздно сделать это признание, ведь чем больше че­ловек анализирует свои шаги по жизни, тем больше он понима­ет смысл прожитого.

Эпоха Ренессанса поставила цель возвысить человека над миром мракобесия, несправедливости, жестокости и деспотиз­ма. Нет и никогда не будет ничего более высокого и в то же время более низменного, чем человек. Это была эпоха прозре­ния, именно об этом говорит Гамлет, после смерти отца увидев­ший в другом свете окружающий мир: «Мне так не по себе, что этот цветник мирозданья, земля, кажется мне бесплодною ска­лою». Что же случилось?

Смерть отца сдернула романтическую пелену с глаз героя- романтика, гуманиста, образованного и ранимого человека. Смысл жизни юного Гамлета заключался в знаниях — и он учился; в поисках смысла жизни — и он видел его в служении свосй |><> дине; в вере в глубокую и бескорыстную человеческую друж­бу — и он верил и дружил с теми, кто потом предаст его. Как же я по-человечески понимаю Гамлета! Я видела его любящим сы­ном, любящим Офелию. Одним словом объясняет он все про­изошедшее: предательство. К кому идти? К матери, разделив­шей супружеское ложе с убийцей отца? К дяде — убийце отца? К Розенкранцу, Гильденстерну, предавшим душу Клавдию? А мо­жет быть, все разорвать? Покончить с жизнью? Я невольно стра­даю, когда Гамлет ставит свой вопрос: «Быть или не быть?» Я вижу в нем сильную талантливую натуру, которой так рано еще уходить из жизни. Нет, Гамлет, быть!

Кого из нас не заставал врасплох подобный вопрос в мелоч­ных жизненных ситуациях? Но как мизерно это новое сопостав­ление горя Гамлета с нашим временным затруднением. Вот он, Гамлет, возвысившийся над своей личной трагедией, ведь «Да­ния — тюрьма», «век расшатался». Разве не в этом надо испо­ведовать Гамлета, то есть принимать его решение? Королевством правит преступник, в Гамлете не просто чувство ненависти и желание мстить кровью, в нем борются раздумья о добре и зле, о человеческой слабости и силе, о борьбе с несправедливостью. Как же честен принц, как самокритичен, кик полон отвиги! Он презирает себя за малодушие и нерешительность. Так много ему пришлось в себе переменить, переломать! Из любящего сына превратиться в ненавидящего мать грубияна и насмешника, из полного жизни и желаний умного юноши превратиться в безум­ца с ясным умом. Он предстает перед нами актером, режиссе­ром всего трагического спектакля, в котором сделана ставка не на жизнь, а на смерть. Я с Гамлетом — во всем. Мне не в чем его упрекнуть, у меня нет аргументов, чтобы назвать его трусом, предателем, бездельником. Я исповедую, то есть принимаю в Гамлете все.