«Высокое косноязычие» Осипа Мандельштама. Мандельштам. Это имя в поэзии для меня связано с ощущением таинственного, не познаваемого до конца мира. Стихи Мандельшта­ма — магический кристалл словесного искусства. По воспоминани­ям современников писал он немного, но сочинял непрерывно, толь­ко и дышал что магией образов и музыкой слова.

Сергей Маковский, главный редактор журнала «Аполлон», в ко­тором были напечатаны первые стихи поэта, писал: «Никогда не встречал я стихотворца, для которого тембр слов, буквенное их каче­ство, имело бы большее значение. Отсюда восторженная любовь Мандельштама к латыни и особенно к древнегреческому».

Действительно, античный мир он почувствовал до ясновидения че­рез языковую стихию древнегреческого языка. При этом и русский язык начинал у него звучать как-то по-новому. Это объясняется и тем отчас­ти, что он не ощущал русского языка наследственно своим, любовался им немного со стороны, вслушиваясь в него и загораясь от таинствен­ных побед над ним. Пожалуй, русскую речь возлюбил он превыше все­го за богатство ее словесных красот, полнозвучие ударных гласных, рит­мическое дыхание строки. В итоге — удивительные стихи, которые за­поминаешь навсегда.

Золотистого меда струя из бутылки текла Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:

— Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла, Мы совсем не скучаем. — и через плечо поглядел.

Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина, Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала, Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, — Не Елена — другая, — как долго она вышивала?

Формально какое-то время Осип Мандельштам принадлежал круж­ку акмеистов, во главе которого бессменно пребывал Николай Гумилев.

Мандельштаму было близко то, что в основание поэтики акмеистов «по­ложен» Логос, то есть слово осмысленное. Его привлекал пафос зодче­ства и строительства, характерный для «готических» стихов самого Ман­дельштама периода «Камня». Это первый поэтический сборник поэта, увидевший свет в апреле 1913 года. Уважение к мастерству, ремеслу, прекрасно сделанной вещи дало свои богатые плоды. «Камень» имел огромный успех.

Мое любимое стихотворение этого сборника — «Раковина». Чело­век здесь осознает себя слабым и хрупким существом-веществом на фоне сильной и необъятной стихии Ночи и Моря. Но вот чудо — существом, не противостоящим Ночи, но равностоящим с ней Они равновелики, органично слиты мировым хаосом, неразрывны. Мнится, что это и есть образ самой поэзии на все времена.

Быть может, я тебе не нужен,

Ночь; из пучины мировой,

Как раковина без жемчужин,

Я выброшен на берег твой.

Это действительно «высокое косноязычие» по меткому выражению Гумилева. Душа поэта отзывается на то, что смутно и сладостно ей что- то напоминает, а не учит и рассказывает, как у других.

Да, Мандельштам — поэт особенный. В этом смысле интересно за­мечание Георгия Адамовича, близко знавшего Мандельштама и оставив­шего о нем свои воспоминания. Адамович пытается определить место поэта в литературе нашей и его значение: «… Есть блоковский мир, как есть пушкинский мир. Есть царство Блока, и сознают они это или нет, все новейшие русские поэты — его подданные. Но нет мира манделыи- тамовского… Невольно останавливаюсь и спрашиваю себя: что же есть? Мира нет — что же есть? Есть скорее разные стихотворения, чем поэзия как образ бытия, как момент в истории народа и страны, есть только разные, разрозненные стихотворения, но такие, что при мысли о том, что их, может быть, удалось бы объединить и связать, кружится голова. Есть куски поэзии, осколки, тяжелые обломки ее, похожие на куски золота, есть отдельные строчки, но такие, каких в наш век не было ни у одного из русских поэтов… «Бессоница, Гомер, тугие паруса…» — такой музыки не было ни у кого едва ли не со времени Тютчева, и, что ни вспомнишь, все рядом кажется жидковатым. Когда-то, помню, Ахматова говорила после одного из собраний «Цеха»: «Сидит человек десять — двенадцать, читают стихи, то хорошие, то заурядные, и вдруг будто ка­кой-то лебедь взлетает над всеми — читает Осип Эмильевич! »

Хотелось бы отметить, что высокое отточенное мастерство Мандельш­тама никогда не было холодным и отстраненным. Во всех его произведениях говорит его душа, его страдание и его счастье, — о чем бы он ни грезил. Миры, созданные его воображением, многообразны: легендарная Таврида, скифское варварство, древняя Москва с «пятиглавыми соборами», совре­менный умирающий Петрополь с Исакием, стоящим «седою голубятней». И рассказы об этих мирах все насыщены восторгами сердца.

Вот дароносица, как солнце золотое,

Повисла в воздухе — великолепный миг.

Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:

Взял в руки целый мир, как яблоко простое. Богослужения торжественный зенит,

Свет в круглой храмине под куполом в июле,

Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули О луговине той, где время не бежит.

И по теме, и по религиозному акценту эти стихи русские, в самой от­влеченности их таится великая любовь поэта к русской вере и русским судь­бам. Религиозность этого «полудня» не только восторженно-христианская, но русская, иконописная религиозность. Удивительно, как сумел проник­нуться ею выросший в еврейской мелкомещанской семье юноша, набрав­шийся многосторонней образованности в Швейцарии и Гейдельберге!

Замечательные воспоминания о Мандельштаме оставила Ирина Одоевцева. На страницах ее мемуаров мы находим живые сцены из жиз­ни поэтов Серебряного века, запечатленные метким и в то же время восторженным взглядом юной ученицы Гумилева. Одоевцева воспроиз­водит следующее замечание своего учителя: « Мне всегда кажется, что свои стихи о божьем имени Мандельштам написал о себе. Помните? Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди.

Впереди густой туман клубится,

И пустая клетка позади.

Мне кажется, что он сам эта птица — божье имя. Очаровательная бедня, бездомная птица, заблудившаяся в тумане.»

Характер поэта и его скитальческий образ жизни подтверждают это мнение Мандельштам был по-детски наивен, открыт, чрезвычайно добр, а поэтому уязвим. Он не любил литературных споров, никогда не щего­лял своими знаниями, он как будто даже стеснялся своей эрудиции и без необходимости не обнаруживал ее Он казался порой легкомысленным, но на самом деле старался глубоко скрыть свое трагическое мироощу­щение, отгораживаясь от него смехом и веселостью.

Действительно, даже в его ранних стихах часто звучит эта печальная нота, нота-предчувствие. Предчувствие будущей беды. Даже самый ран­ний цикл его стихов «Камень» содержит неотступный мотив — вечер, сумерки, лес, выстрел, иногда сосны, дорога.

Как Кони медленно ступают,

Как мало в фонарях огня.

Чужие люди, верно, знают,

Куда везут, они меня.

Это как видение: мелькнуло — и нет. И снова:

Сегодня дурной день Кузнечиков хор спит,

И сумрачных скал сень Мрачней гробовых плит.

Мелькающих стрел звон И вещих ворон крик…

Я вижу дурной сон,

За мигом летит миг.

Все смутные предчувствия только подтверждают тонкий слух поэта, улав­ливающий будущие удары судьбы. В советское время, с 1925 по 1930 год, Мандельштам практически ничего не пишет. Но в эти годы «молчал» не он один. И Анна Ахматова, и Борис Пастернак… Сгущалась атмосфера недобро­желательства к писателям-попутчикам, в 30-е годы она переродилась в охо­ту и открытую травлю. Печататься становилось все труднее, поэт занимался переводами с французского, но это была лишь имитация творчества.

Лишь в октябре 1930 года, в Тифлисе, после путешествия по Арме­нии, Мандельштам начал опять писать стихи! И за семь лет было напи­сано свыше 200 стихотворений. Без этих стихов «позднего» Мандельш­тама русская поэзия XX века непредставима. Вот один лишь фрагмент стихотворения 1937 года:                                   >•

На доске малиновой, червонной,

На кону горы крутопоклонной, —

Втридорога снегом напоенный,

Высоко занесся’сайный, сонный

Полу-город, полу-берег конный,

В сбрую красных углей запряженный,

Желтою мастикой утепленный

И перегоревший в сахар жженный.

Мастерство звукописи здесь необычайное. Поэт по-прежнему верен совершенству. Правда, изменилась лирическая его настроенность, изме­нилась и манера письма. И не удивительно: поздние стихи Мандельш­тама написаны сплошь да рядом на эзоповском языке, — чтобы невдо­мек было тем впасть имущим, в которых метят их отравленные стрелы. Взять хотя бы такие строчки: «З^естоких звезд соленые приказы» или «Время — царственный подпасок», ил» «Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг Свинцовой палочкой молочной…»

Вероятно, его опьяняла эта словесная эквилибристика у «мрачной бездны на краю». Погибло все, чему он верил прежде, что считал целью и оправданием жизни. Из писателей, вероятно, никто не был потрясен «Октябрем» сильнее, чем Мандельштам, может быть, до потери умствен­ного равновесия. Пугливый от природы, но в иной час смелый до отчая­ния из благородства, поэт действительно обезумел от большевизма. Весь его внутренний мир, пронизанный светом мировой гармонии, рухнул в уродливой тьме народного и всемирного бедствия.

Антисоветсковость «советских» стихов Осипа Мандельштама — явле­ние исключительное. И сам он на фоне этих часто зашифрованных стихов против вершителей русских судеб вырастает в яркую фигуру мученика за правду. Власти, видимо, долго не понимали, о чем, собственно они, эти строфы, такие необычайно звучные и как бы лишенные человеческого смысла… Но в конце концов этот смысл был разъяснен в связи с эпиграм­мой на Сталина и поэта «ликвидировали». В мае 1938 года его арестовали, а в 1939 году пришло сообщение о его смерти в лагере под Владивостоком.

Навсегда в русской литературе останется этот драматический стон сосланного поэта:

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей.

Запихни меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей.

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,

Ни кровавых костей в колесе,

Чтоб сияли всю ночь голубые песцы

Мне в своей первобытной красе.

Уведи меня в ночь, где течет Енисей

И сосна до звезды достает,

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьет.

К читателю стихи поэта этого «горького» периода попали гораздо поз­же благодаря жене поэта Надежде Яковлевне, которая сберегла рукописи В 60-е годы стихи Мандельштама разошлись по всей стране в машинопис­ных списках, за этим последовали журнальные публикации. В 1967 году вышла первая в нашей стране посмертная книга Мандельштама «Разговор о Данте», и лишь в 1973 году — том его стихов в серии «Библиотека поэта».

Таким образом, опала на мандельштамовские стихи растянулась почти на греть века, на стихи же Гумилева, Ходасевича, Георгия Иванова — чуть ли не на полстолетия. Целое поколение читателей были лише­ны золотого пласта русской поэзии. Стихи же Осипа Эмильевича Ман­дельштама ждут внимательного и бережного прочтения, полной публи­кации и серьезного исследования.