Возвращаясь к Пушкину. Представим себе такую картину. Голодных людей приглашают в банкетный зал. Столы уставлены яствами — от простых, здоровых и сытных до утонченных, изысканных, ласкающих взор. В далеком конце зала — стол, на котором небрежно свалены полуобработан­ные продукты, объедки, гниль, сухие корки. И вот толпа бросается мимо вкусной и полезной еды — к помоям и жадно на них набрасы­вается. Неаппетитно и невозможно? Но ведь так ведем себя мы, получившие в подарок обязательную грамотность, допущенные к пиру литературы. Мы несемся мимо, жадно устремляясь к объед­кам словесности — бульварному роману и дешевому боевику. И не тошнит! Несколько лет изучаем мы Пушкина. Запоминаем на всю жизнь-. Пушкин — гений. Как люди, притворяющиеся верующи­ми, кланяемся иконе и спешим дальше. И не думаем, что своими руками ампутируем у себя кусок души, сознания, поэтому что неза­полненная душа отмирает.

Пушкин действительно «наше все». Когда начинаешь не «про­ходить», а читать Пушкина, испытываешь легкий ужас: почему он знал все, думал обо всем? Узнаешь о невероятном поступке челове­ка, который оставил благополучную жизнь ради нескольких минут предельного напряжения душевных и физических сил, ради смер­тельной опасности. Это Вальсингам! «Есть упоение в бою и бездны мрачной накраю… Все, все, что гибелью грозит, для сердца смерт­ного таит неизъяснимы наслажденья — бессмертья, может быть, зарок!»

Удивляешься: интеллектуал, умница, тонкий, страдающий че- ловекженится на простушке со словарным запасом слов эдак в две­сти… Почему? А почему трагический Алеко пришел к цыганам и полюбил Земфиру? «Веселья детского полна, как часто милым ле­петаньем иль упоительным лобзаньем его задумчивость она в ми­нуту разогнать умела…» То есть спасала от себя, от внутренних тер­заний, нерешаемых задач и вопросов без ответа

Читаешь прекрасные строки Пастернака об осени:

Как на выставке картин —

Залы, залы, залы, залы Вязов, ясеней, осин

В позолоте небывалой… —

и наступает раздражающая пресыщенность. Избыток слов, сравне­ний… Тогда, как глоток чистой воды, спасает Пушкин.

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса.

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и золото одетые леса.

Какая точность и простота, какая «экономия» стихотворною пространства! Изысканность и отсутствие нагромождения слои

«Унылая» — мелкий дождь, «очей очарованье» — что может бы 11 более колдовским, чем эта магия мягкого, повторяющегося «ч»… И, усиливая восторг, — «прощальная краса», «пышное увяданье»!

Зоркость взгляда Пушкина невероятна, такое умение видеть пейзаж и мгновенно отбирать те детали, которые точнее всего пере­дадут его цельность, доступно только утонченным гениям японс­кой поэзии.

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит.

Лиственный лес прозрачен, но ветви чернеют.

А рядом — зе­лень, и сверкание, и солнце.

После пушкинской прозы, если читать ее вдумчиво и внима­тельно, большинство писателей кажутся неряшливо-многослов­ными.

Вспомним «Путешествие в Арзрум» — это настоящий образец изысканнейшей русской прозы, равный которому очень трудно отыскать. Вспомним «Повести Белкина», открывшие целую лите­ратурную эпоху. Вообще все написанное Пушкиным выглядит не только емким, содержательным, но и необыкновенно изящным. Попробуйте поменять местами несколько слов на любой из стра­ниц «Пиковой дамы» — и вы поймете, что в пушкинской прозе слова расположены в единственно правильном и гармоничном по­рядке.

Говорят, что Пушкин устарел. Это ошибка. Читайте Пушкина и найдете близкое и понятное вам. Ведь этот автор многообразен. У него есть «История пугачевского бунта», и «Записки о народном просвещении», и письма к жене, и ужасающе-провидческое: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Я все время возвращаюсь к Пушкину. И, думаю, на мой век пищи для души и ума хватит с избытком.