Военные события в “Войне и мире”. Будучи по своему социально-нравственному строю мышления этическим анархистом, Толстой решительно отвергал все, что прямо или косвенно связано с официальной властью. Это решительное неприятие административно-бюрократической государственной власти сказалось и в изображении военных действий.

Еще в 50-х годах Толстой писал: «Каждый исторический факт необходимо объяснять человечески… Мне интереснее знать: каким образом и под влиянием какого чувства убил один солдат другого, чем расположение войск при Аустерлицкой или Бородинской битве». И в «Войне и мире» писателя волнует, прежде всего, не военно-политическая сторона событий, а нравственный смысл совершенных людьми поступков. Поэтому Толстому было важно сопоставить войны антинародные (которые велись в 1805—1807 годах за пределами России) и Отечественную войну 1812 г., которая знаменовала защиту народом своей независимости и собственных жизненных традиций. Отечественная война и составила центр толстовского романа. Ее события, разворачивавшиеся на протяжении полугода, занимают половину текста «Войны и мира», в то время как другая половина романа охватывает 7 лет.
Изображение победоносной оборонительной войны 1812 года подготовлено в романе военной темой первого тома, где изображается один только 1805 год — эпоха «наших неудач и нашего срама»: «Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений».
Рассказывая о 1805 годе, Толстой сосредоточился лишь на двух военных эпизодах — Шенграбенском и Аустерлицком. В них показаны два противоположных моральных состояния русских воинов. В первом случае отряд Багратиона прикрывает отступление армии Кутузова, солдаты спасают своих братьев, являя пример правды и справедливости в войне, по сути чуждой интересам народа; во втором случае (под Аустерлицем) солдаты дерутся неизвестно за что: от малой (но нравственно закономерной) победы при Шенграбене к большому поражению Аустерлица — такова смысловая схема изображения Толстым событий 1805 года. При этом Шенграбенский эпизод нарисован как преддверие и модель народной войны 1812 года: «подвигу батареи Тушина или роты Тимохина (а они-то и сыграли решающую роль) военная администрация не имела никакого отношения. Воинская победа при Шенграбене достигнута незапланированными, но единственно возможными поступками рядовых участников событий.
Говоря о событиях 1812 года, Толстой вначале хотел придать решающее значение антитезе Наполеон — Александр. Но позже на первый план выдвинулась важнейшая мысль Толстого о непричастности крупных военно-государственных деятелей (кроме одного Кутузова) к стихии Отечественной войны. В начале событий 1812 года военное руководство осуществляли иностранные генералы. Об этой ситуации Андрей Болконский говорит так: «Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой и был прекрасный министр, но как только она в опасности, нужен свой родной человек».
«Представитель народной войны» — Кутузов, который стремился, прежде всего, не помешать свершению народной воли, вытеснил на страницах «Войны и мира» всех военных руководителей. Толстой утверждает, что в войне 1812 года — грандиозном народном бедствии и величественном патриотическом свершении — не так уж важно проявление индивидуальных свойств военного руководителя.
В «Войне и мире» грандиозные государственно-парадные ритуалы подаются как предвестники больших поражений. Таковы, смотр русских и австрийских войск перед Аустерлицким сражением и переправа немецких войск через Неман. Во время смотра Николай Ростов вместе со всеми испытывал чувство самозабвения и страстного влечения к Александру: он был готов «идти в огонь и в воду, на смерть или на величайшее геройство». После смотра все «были уверены в победе больше, чем… после двух выигранных сражений», — иронизирует Толстой. При переправе войска через Неман в присутствии Наполеона «на всех лицах было одно общее выражение радости… и восторга, и преданности к человеку в сером сюртуке», польские уланы «гордились тем, что они плывут и тонут» под взглядом императора. Готовность к смерти ради великого человека рисуется Толстым как сила ненадежная. Эффектные парады не помешали русским солдатам испугаться во время Аустерлицкого сражения, а французской армии в 1812 году уступить силе русского народа.
Толстой не верит не только военным парадам. Он сурово показывает толпы, движимые либо восторгом перед носителем власти, либо ненавистью к врагу и жаждой мести. Такие толпы показаны писателем как сборища людей обманутых — жертв бестолковщины, путаницы или даже корыстной провокации. Говоря об участвующих в войне людских массах, Толстой подчеркивает, что искусственно устанавливаемый сверху порядок крайне ненадежен. Действия армии, определяемые однозначно четкими приказами, оборачиваются в конечном счете полной неразберихой. Над устанавливаемым из штабов порядком войны неминуемо торжествуют силы хаоса. Единственная форма соединения людей в массу, которую Толстой признавал в 60-е годы (до разрыва с церковью), — это соборное слияние людей в молитве. Вспомним Наташу в московской церкви, где молятся о победе, и, главное, молебен перед Бородином, во время которого солдаты и ополченцы не обращают никакого внимания даже на Кутузова. Этот эпизод, знаменующий канун великой победы, резко противопоставлен тем сценам, где люди впадают в экстаз в присутствии земных властителей. Толстой показал, что в Отечественной войне победу одержал народ, не причастный к толпам. Победили люди, как бы «семейственно спаянные» в организме своей нации, люди, в душе которых таились скрытые силы патриотизма. Эти силы не надо специально стимулировать. Для своего яркого проявления они не нуждаются ни в парадном блеске, ни в призывах и лозунгах, ни в приказах, ни во внешнем принуждении.
Толстой настаивает, что борьба народа в 1812 году была действием «разрозненных людей против людей, жмущихся в кучу. Такие действия всегда совершаются в войне, принимающей народный характер. «Русские раздробляются, потому что дух поднят так, что отдельные лица бьют без приказания французов и не нуждаются в принуждении для того, чтобы подвергать себя трудам и опасностям», — пишет Толстой о партизанах. Но эти слова характеризуют не только партизанскую войну, но, в конечном счете, величественное свершение всего русского народа, поднявшегося на борьбу из оскорбленного национального чувства. «Все делалось без всякого приказания», — эти слова о солдатах под Красным имеют широкий смысл. Облик Отечественной войны, по мысли Толстого, складывался из самостоятельных, свободных и незапланированных действий рядовых ее участников. Если планирующая сила штабного военного руководства порождала, в конце концов, хаос, то стихия народной войны, как ни странно, создавала порядок. Этот порядок являлся как бы равнодействующей независимых один от другого поступков разных людей. Во время Шенграбенского сражения на батарее Тушина и во время Бородинской битвы на батарее Раевского, а также в партизанских отрядах Денисова и Долохова каждый знал свое «дело, место и назначение». По Толстому, истинный порядок справедливой, оборонительной войны возникает каждый раз из незапланированных человеческих действий: воля народа в 1812 году осуществилась независимо от каких-либо военно-государственных требований и приказов.
Русские люди, совершающие подвиг, не нуждались в разговорах об отечестве и верности царю, о патриотизме и геройстве. В этом смысле «Война и мир» противоположна лермонтовскому «Бородино», в котором полковник, «сверкнув очами», произносит перед солдатами речь с призывом умереть за царя. Вспомним, что и Андрей Болконский, имеющий тоже звание полковника, во время Бородинской битвы сначала считал «своей обязанностью возбуждать мужество солдат и показывать им пример». Но потом понял, что ему нечему их учить. Толстой подчеркивает, что официальные патриотические фразы чужды людям, воюющим за свою землю и свободу. Например, Тихон Щербатый, услышав от Денисова слова о «верности царю и Отечеству» и ненависти к французам, которую должны «блюсти сыны России», был даже испуган. Любимые герои Толстого также не склонны произносить высокие книжные слова.
Толстой отказывается три изображении войны от привычного слова «герой». По его мнению, «для художника не может быть и не должно быть героев, а должны быть люди». Слово «герой» у Толстого произносят либо дети (Петя Ростов и Николенька Болконский), либо с его помощью оцениваются люди наполеоновского склада. Ни Тушин, ни Тимохин, ни Кутузов героями нигде не названы.
Один из исследователей заметил, что, описывая события 1812 года, Толстой открыл действие «направляющей силы», которая таится внутри единичной воли каждого человека. И эта сила вовсе не нуждается в том, чтобы о ней говорили и размышляли. Вспомним толстовскую мысль о скрытой теплоте патриотизма. В незаметных, естественно — простых, как бы будничных поступках, которые нельзя было не совершить, осуществлялось великое патриотическое деяние солдат, партизан, всего народа.