Вишневый сад. Май, цветут вишневые деревья. Начинает светать. В комнате, которая до сих пор зовется детской, Лопахин и Дуняша ждут приезда Ранев­ской. Любовь Андреевна пять лет пробыла за границей и вот теперь возвращается домой. Почти все домочадцы, не исключая старика Фирса, отправились встречать ее на станцию. Поезд опаздывает на два часа. Лопа- хин говорит о Раневской: «Хороший она человек. Легкий, простой человек». Вспоминает, как она жалела его, мальчишку, когда ему доставалось от отца. Входит Епиходов с букетом и тут же роняет его. Конторщик жалуется, что с ним каждый день случаются какие-то несчастья: вот букет уронил, стул опрокинул, третьего дня купил сапоги, а они скрипят. Говорит он странно, непонятно: «Вот видите, извините за выражение, какое обстоятельство, между прочим… Это просто даже замечательно». Его так и прозвали: «двад­цать два несчастья». Пока все ждут Раневскую, Дуняша признается Лопахину, что Епиходов сделал ей предложение.

Наконец подъезжают два экипажа. Появляются Раневская, Гаев, Симеонов-Пищик, Аня, Варя, Шарлотта; торопливо проходит, опираясь на палку, Фирс, в старинной ливрее и высокой шляпе. Любовь Андреевна ра­достно оглядывает старую детскую, говорит сквозь слезы: «Детская, милая моя… Я тут спала, когда была маленькой… И теперь я как маленькая…» Варя, на которой, собственно, и держится весь дом, распоряжается по хозяйству («Дуняша, кофе поскорей… Мамочка кофе просит»), ласково говорит сестре: «Опять ты дома. Душечка моя приехала! Красавица приехала!» Аня расска­зывает ей, как она устала от своей поездки в Париж, к матери: «Приезжаем в Париж, там холодно, снег. По-французски говорю я ужасно. Мама живет на пятом этаже… у нее какие-то французы, дамы, старый патер с книжкой, и на­курено, неуютно… Дачу свою около Ментоны она уже продала, у нее ничего не осталось, ничего. У меня тоже не осталось ни копейки, едва доехали. И мама не понимает! Сядем на вокзале обедать, и она требует самое дорогое и на чай лакеям дает по рублю. Шарлотта тоже. Яша тоже требует себе порцию… Ведь у мамы лакей Яша…» «Видели подлеца»,— замечает Варя. Она сообщает сестре печальную весть: заплатить проценты за имение не удалось и его будут продавать.

В дверь заглядывает Лопахин, и Аня спрашивает Варю, сделал ли он ей предложение, ведь Лопахин любит Варю, почему бы им не объясниться. Варя отрицательно качает головой: «Я так думаю, ничего у нас не выйдет. У него дела много, ему не до меня… Выдать бы тебя за богатого человека, .и я бы тогда была покойной, пошла бы себе в пустынь, потом в Киев… так бы все ходила по святым местам». В комнату входит Яша, он старается казаться «человеком заграничным», выглядит франтом, разговаривает де­ликатно («Тут можно пройти-с?»). На Дуняшу он производит сильное впечатление; она кокетничает с Яшей, тот пытается ее обнять.

Любовь Андреевна никак не может прийти в себя: она счастлива, что снова в родном доме, что Варя «все такая же», что старый слуга Фирс еще жив. Она смеется от радости, узнавая знакомые вещи: «Мне хочется прыгать, размахивать руками… Видит Бог, я люблю родину, люблю нежно, я не мог­ла смотреть из вагона, все плакала… Я не переживу этой радости…Шкафик мой родной… Столик мой».

Идиллию нарушает Лопахин: он напоминает, что имение продается за долги, на двадцать второе августа назначены торги. Лопахин предлагает выход: имение находится недалеко от города, рядом проходит железная до­рога, вишневый сад и землю можно разбить на участки и сдавать в аренду дачникам. Раневская и Гаев не понимают его предложения. Лопахин разъ­ясняет: под этот проект хозяевам уже сейчас дадут взаймы денег, а к осени не останется ни одного свободного клочка — все разберут дачники. Правда, придется снести кое-какие строения, вырубить старый вишневый сад. Этого допустить хозяева не могут. «Если во всей губернии есть что-нибудь замеча­тельное, так это наш вишневый сад»,— говорит Раневская. Гаев добавляет, что и в «Энциклопедическом словаре» он упоминается. Лопахин объясняет, что другого выхода нет: либо его проект, либо продажа имения вместе с садом за долги, к тому же вишня родится раз в два года, да и ту девать некуда — ни­кто не покупает. Он все еще не теряет надежды осуществить свой план, до­казывает, что дачник «на своей одной десятине займется хозяйством, и тогда вишневый сад станет… богатым, роскошным…»

«Какая чепуха»,— возмущается Гаев и произносит напыщенную речь, по­священную столетнему «многоуважаемому шкафу»: «Приветствую твое суще­ствование, которое вот уже более ста лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости; твой молчаливый призыв к плодотворной работе не ослабевал в течение ста лет, поддерживая в поколениях нашего рода бодрость, веру в лучшее будущее и воспитывая в нас идеалы добра…» Всем неловко. На­ступает пауза. Гаев, несколько сконфуженный, переходит на свою любимую «билльардную лексику»: «От шара направо в угол! Режу в среднюю!» Варя приносит Любови Андреевне две телеграммы из Парижа; та рвет их, не читая.

В комнату входит Шарлотта Ивановна, в белом платье, очень худая, с лорнеткой на поясе. Лопахин хочет поцеловать у нее руку; гувернантка жема­нится: «Если позволить вам поцеловать руку, то вы потом пожелаете в локоть, потом в плечо…» Лопахин уезжает, предложив все-таки решить насчет дач. Вос­пользовавшись паузой, Пищик пытается выклянчить у Раневской двести сорок рублей взаймы (он весь в долгах, и все его мысли направлены на то, чтобы где-то добыть денег для уплаты процентов по закладной). Любовь Андреевна растерянно говорит, что у нее нет денег. Но Пищик никогда не теряет надежды: как-то он думал, что уже все пропало, а тут железную дороіу через его землю проложили и ему заплатили, а сейчас, авось дочь двести тысяч выиграет, у нее билет есть.

Варя отворяет окно в сад. Раневская глядит в сад, смеется от радости: «О сад мой! После темной ненастной осени и холодной зимы опять ты мо­лод, полон счастья, ангелы небесные не покинули тебя…» Брат напоминает ей, что этот прекрасный сад, «как ни странно», продадут за долги. Но Ра­невская словно не слышит его слов: «Посмотрите, покойная мама идет по саду… в белом платье… Нет, никого нет, мне показалось… Какой изумитель­ный сад, белые массы цветов… голубое небо…»

Входит Петя Трофимов — бывший учитель Гриши, сына Раневской, уто­нувшего шесть лет назад, в семилетнем возрасте. Любовь Андреевна с трудом узнает его, так он подурнел и постарел за это время. Петю, которому еще нет и тридцати, все называют «облезлым барином». «Вы были тогда совсем мальчиком, милым студентиком, а теперь волосы негустые, очки. Неужели вы все еще студент?»—«Должно быть, я буду вечным студентом».

Варя сообщает Яше, что из деревни приехала его мать и со вчерашнего дня ждет свидания с сыном, Яша пренебрежительно бросает: «Очень нужно. Могла бы и завтра прийти».

Гаев, оставшись вдвоем с Варей, «напрягает мозги», где бы достать денег, чтобы избежать продажи имения с молотка. Хорошо бы, рассуждает он, получить от кого-нибудь наследство, хорошо бы выдать Аню за богатого, хорошо бы поехать в Ярославль и попытать счастья у тетушки-графини. Он знает, у тетушки денег много, но племянников она, к сожалению, не любит: Любовь Андреевна вышла замуж за присяжного поверенного, не дворянина, «и вела себя нельзя сказать, чтобы очень добродетельно». Гаев советует Ане поехать к своей ярославской бабушке, та ей не откажет. Появляется рас­серженный Фирс; он все еще ходит за барином, как за маленьким: упрекает, что тот «не те брючки надел», что не ложится вовремя спать. Вот и сейчас он явился напомнить Леониду Андреевичу, что nqpa в постель. Гаев успо­каивает старого слугу: «Ты уходи, Фирс. Я уж, так и быть, сам разденусь… иду, иду… От двух бортов в середину! Кладу чистого…» Он уходит, Фирс. семенит за ним.

Действие второе

Покривившаяся, давно заброшенная часовенка. Видна дорога в усадьбу. Далеко-далеко на горизонте неясно обозначается город. Скоро сядет солнце. На старой скамье, задумавшись, сидят Шарлотта, Яша и Дуняша. Епиходов играет на гитаре. Шарлотта рассказывает о себе: она не знает сколько ей лет, так как у нее нет «настоящего паспорта», ее родители цирковые артисты, и она сама умеет «выделывать разные штучки», после смерти родителей ее взяла к себе одна немецкая семья, выучила на гувернантку. «Так хочется поговорить, а не с кем… Никого у меня нет»,— вздыхает Шарлотта.

Епиходов напевает Дуняше романс: «Было бы сердце согрето жаром взаимной любви…», но та старается понравиться Яше, говорит ему, какое это, наверное, счастье — побывать за границей. Яша важно отвечает: «Не могу с вами не согласиться» — и закуривает ситару. Дуняша под каким-то предлогом отсылает Епиходова и, оставшись наедине с Яшей, признается, что отвыкла от простой жизни, «нежная стала, такая деликатная» и, если Яша, которого она «страстно полюбила», ее обманет, Дуняша не знает, что с ней будет. На это Яша, зевая, глубокомысленно замечает: «По-моему, так: ежели девушка кого любит, то она, значит, безнравственная…»

Появляются Раневская и Гаев с Лопахиным, который пытается получить от них ответ на вопрос: согласны они отдать земли под дачи или нет? Брат и сестра делают вид, что не слышат его. Любовь Андреевна недоумевает, куда уходят деньги («Вчера было много денег, а сегодня совсем мало»), ей досадно, что она как-то бессмысленно тратит их, в то время как Варя из экономии кормит всех молочным супом. Лопахин опять возвращается к старой теме, сообщает, что на торги приедет богач Дериганов. Гаев отма­хивается: ярославская тетушка обещала прислать денег, правда, от силы — тысяч пятнадцать. Лопахин начинает терять терпение: «Таких легкомыслен­ных людей, как вы, господа,— говорит он им,— таких неделовых, странных, я еще не встречал. Вам говорят русским языком, что имение ваше продает­ся, а вы точно не понимаете». Любовь Андреевна согласна с тем, что надо что-то делать, но «дачи и дачники — это так пошло!» Лопахин: «Я или за­рыдаю, или закричу, или в обморок упаду… Вы меня замучили!»

Раневская начинает ощущать беспокойство, говорит о своих «грехах», за которые, очевидно, и наказана. Она всегда сорила деньгами, не зная им счета. Муж ее умер «от шампанского». Любовь Андреевна полюбила друго­го, сошлась с ним, как раз в это время утонул в реке ее сын; Любовь Андре­евна уехала за границу, чтобы никогда не возвращаться. Человек, которого она любила, поехал за ней, она купила дачу возле Ментоны, лечила его три года, потратила все свои деньги, в результате дачу продали за долги, а человек этот бросил ее, сошелся с другой; Любовь Андреевна хотела отравиться…

Приходит Фирс: он принес пальто для Гаева — на дворе сыро. Фирс вспо­минает старые времена; тбгда все было понятно: мужики при господах, госпо­да при мужиках, «а теперь все враздробь». Гаев делится очередным своим прожектом — его обещали познакомить с генералом, который может дать денег в долг. Даже сестра уже не верит ему: «Это он бредит. Никаких генералов нет».

Появляется Трофимов. Он возобновляет разговор, начатый накануне с Гаевым и Раневской. «Надо перестать восхищаться собой,— говорит он. — Надо бы только работать… Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать… У нас, в России, работают пока очень немногие. Громадное большинство той интеллигенции, какую я знаю, ниче­го не ищет, ничего не делает и к труду пока не способно… Все серьезны, у всех строгие лица, все говорят о важном, философствуют, а между тем у всех на глазах рабочие едят отвратительно… везде смрад, сырость, нрав­ственная нечистота… все хорошие разговоры у нас для того только, чтобы отвести глаза себе и другим… Есть только грязь, пошлость, азиатчина… Я боюсь серьезных разговоров. Лучше помолчим!» Лопахин, соглашаясь с «вечным студентом» в том, что честных людей мало, считает, однако, что слова Пети к нему не относятся: он, Лопахин, работает с утра до вечера.

Гаев, словно декламируя, пытается произнести прочувственную речь: «О природа, дивная, ты блещешь вечным сиянием…» и далее в том же духе. Трофимов иронически замечает ему: «Вы лучше желтого в середину дупле­том». Все замолкают. Слышно только, как тихо бормочет Фирс. Вдруг раз­дается отдаленный звук, печальный и замирающий, словно звук лопнувшей струны. Любовь Андреевна вздрагивает. Фирс говорит, что перед «несчастьем» (то есть перед тем, как крестьяне получили волю) было то же: «и сова кри­чала, и самовар гудел бесперечь». Показывается пьяный прохожий, он просит «копеек тридцать»; Любовь Андреевна, оторопев, подает ему золотой. На упреки Вари (»Дома людям есть нечего, а вы ему золотой») Раневская рас­терянно отвечает: «Что ж со мной, глупой, делать!» — и зовет всех ужинать.

Петя и Аня остаются одни. Петя уверяет девушку, что они выше любви, что цель их жизни — обойти то мелкое и призрачное, что мешает быть- свободным и счастливым, зовет ее неудержимо идти «к яркой звезде, которая горит там вдали»: «Вся Россия наш сад. Земля велика и прекрасна… Подумайте, Аня: ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами, и неужели с каждой вишни в саду, с каждого листка, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы не слышите голосов… Владеть живы­ми душами — ведь это переродило всех вас, живших раньше и теперь живущих, так что ваша мать, вы, дядя уже не замечаете, что вы живете в долг, на чужой счет, на счет тех людей, которых вы не пускаете дальше передней… Мы отстали по крайней мере лет на двести, у нас. нет ровно ничего, нет определенного от­ношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку. Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, толь­ко необычайным, непрерывным трудом». Он призывает Аню верить ему, «бросить в колодезь» ключи от хозяйства и быть «свободной, как ветер».

Слышно, как Епиходов играет на гитаре грустную песню. Восходит луна. Где-то недалеко Варя кличет Аню… Петя Трофимов говорит о счастье: «…Я уже слышу его шаги. И если мы его не увидим, не узнаем его, то что за беда? Его увидят другие!»

Действие третье

В гостиной дома Раневской — бал. Ярко горит люстра, звучит оркестр, танцуют пары. Фирс во фраке разносит на подносе сельтерскую воду. Варя горько вздыхает: наняли музыкантов, а платить нечем. Пищик, как всегда, ищет, у кого бы занять денег: «Я теперь в таком положении, что хоть фаль­шивые бумажки делай…» Шарлотта показывает Пете и Пищику карточные фокусы и демонстрирует чревовещание.

Сегодня в городе должны были состояться торги, и Раневская с нетер­пением ожидает брата, который уехал туда вместе с Лопахиным. Ярославская тетушка прислала Гаеву доверенность, чтобы он купил имение на ее имя для Ани. Но тетушкиных пятнадцати тысяч, увы, не хватило бы даже проценты по долгам заплатить.

Трофимов дразнит Варю, называя ее «мадам Лопахина». Любовь Андре­евна подхватывает эту тему: почему бы Варе действительно не выйти замуж за Ермолая Алексеевича, он хороший, интересный человек. Варя, чуть не плача, отвечает, что не самой же ей сделать ему предложение: «Вот уже два года все мне говорят про него, все говорят, а он или молчит, или шутит…» Петя жалуется Раневской на Варю: та все лето не давала им с Аней покоя, боялась, как бы у них «романа не вышло», между тем как они с Аней «выше любви». Любовь Андреевна почти не слышит его; ее мысли заняты только тем, продано ли имение. Она говорит Пете, что он молод, «не успел пере­страдать» и поэтому не может понять ее: она родилась здесь, здесь жили ее предки, она не мыслит своей жизни без вишневого сада… «Я охотно отдала бы за вас Аню, клянусь вам, только, голубчик, надо же учиться, надо курс кончить. Вы ничего не делаете, только судьба бросает вас с места на место…»

Любовь Андреевна вынимает платок, и на пол падает телеграмма. Она признается Пете, что тот «дурной человек» опять болен, зовет ее в Париж, забрасывает телеграммами. Что делать, она любит его. Она понимает, что это «камень на ее шее», но идет с ним ко дну и не может жить без этого камня. Петя сквозь слезы напоминает Раневской, что тот человек мелкий негодяй, он обобрал ее, но она не желает этого слышать, закрывает уши, и сердито говорит Трофимову, что в его годы пора иметь любовницу, что он просто «чистюлька», недотепа. Петя, в ужасе от услышанного, уходит.

В зале фигура в сером цилиндре и в клетчатых панталонах машет рука­ми и прыгает — это забавляет общество Шарлотта Ивановна. Епиходов беседует с Дуняшей. «Вы, Авдотья Федоровна, не желаете меня видеть… как будто я какое насекомое,— вздыхает он,— Несомненно, может, вы и правы…

но, если взглянуть с точки зрения, то вы, позволю себе так выразиться, из­вините за откровенность, совершенно привели меня в состояние духа…» Дуняша, играя веером: «Прошу вас, после поговорим, а теперь оставьте меня в покое. Теперь я мечтаю…»

Наконец приезжают Гаев с Лопахиным. Любовь Андреевна, волнуясь, бросается к ним: «Ну что? Были торги?» Гаев, ничего не отвечая, машет рукой; он чуть не плачет. На вопрос Раневской, кто же все-таки купил виш­невый сад, Лопахин коротко отвечает: «Я купил». Повисает пауза. Любовь Андреевна потрясена, она едва не падает; Варя снимает с пояса ключи, бро­сает их на пол и уходит.

Лопахин смеется от радости: «Боже мой, Господи, вишневый сад мой!.. Если бы отец мой и дед встали из гробов и посмотрели бы на все проис­шествие, как их Ермолай, битый, малограмотный Ермолай купил имение, прекраснее которого нет ничего на свете. Я купил имение, где отец и дед были рабами, где их не пускали даже в кухню. Я сплю, это только мерещит­ся мне, это только кажется… Настроим мы дач, и наши внуки и правнуки увидят тут новую жизнь… Музыка, играй!»

Любовь Андреевна горько плачет. Тихо играет музыка. Аня подходит к матери и становится перед ней на колени: «Милая, добрая, хорошая моя мама!.. Вишневый сад продан, его уже нет… но не плачь, мама, у тебя осталась жизнь впереди, осталась твоя хорошая, чистая душа… Мы насадим новый сад, роскошнее этого, ты увидишь его, поймешь, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и ты улыбнешься, мама!..»

Действие четвертое

В «детской» нет ни занавесей, -ни картин, оставшаяся мебель сдвинута в угол. Чувствуется пустота. У входной двери сложены чемоданы. Отъезжаю­щие собирают вещи. Слышен голос Гаева: «Спасибо, братцы, спасибо вам»,— это пришли прощаться мужики. Любовь Андреевна, прощаясь, отдает им свой кошелек. «Я не смогла! Я не смогла!» — говорит она брату, оправдываясь.

Лопахин напоминает, что пора собираться на станцию. Сам он тоже уезжа­ет на зиму в Харьков: «Я все болтался с вами, замучился без дела. Не могу без работы, не знаю, что вот делать с руками…» Петя Трофимов собирается опять в Москву, в университет, и Лопахин предлагает ему денег на дорогу, но тот от­казывается: «Дай мне хоть двести тысяч, не возьму. Я свободный человек… Я могу обходиться без вас, я могу проходить мимо вас, я силен и горд. Чело­вечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах». Лопахин: «Дойдешь?» Трофимов: «Дойду или укажу другим путь, как дойти». Слышно, как вдали стучат топором по дереву. Лопахин, прощаясь, с Петей, сообщает, что Гаев получил место в банке, с жа­лованьем шесть тысяч в год, «только ведь не усидит, ленив очень…»

Дуняша все время хлопочет около вещей. Оставшись наедине с Яшей, она, плача, бросается ему на шею: «Вы уезжаете… меня покидаете…» Яша, выпивая на дорогу бокал шампанского, купленного Лопахиным, важно го­ворит: «Здесь не по мне, не могу жить… ничего не поделаешь. Насмотрелся на невежество — будет с меня. Что ж плакать? Ведите себя прилично, тогда не будете плакать». Входят Любовь Андреевна, Гаев, Аня и Шарлотта Ива­новна. Раневская беспокоится, отправили ли больного Фирса в больницу, Аня уверяет ее: Яша говорил, что старика отвезли еще утром. Любовь Ан­дреевна прощается с дочерью: «Девочка моя, скоро мы увидимся… Я уезжаю в Париж, буду жить там на те деньги, которые прислала твоя ярославская бабушка на покупку имения — да здравствует бабушка! — а денег этих хва­тит ненадолго». Аня, целуя матери руки, успокаивает ее: она выдержит экзамен в гимназии, будет работать и помогать матери: «Мы будем читать в осенние вечера, прочтем много книг, и перед нами откроется новый, чу­десный мир,— мечтает Аня.— Мама, приезжай…»

Шарлотта, баюкая узел, похожий на спеленатого ребенка, и тихо напевая песенку, жалуется, что ей теперь негде жить. Лопахин обещает найти ей место. Внезапно появляется запыхавшийся Симеонов-Пищик и начинает раздавать всем долги. Оказывается, произошло «необычайнейшее событие»: англичане нашли в его земле белую глину, он сдал им участок на двадцать четыре года и теперь при деньгах.

«Ну, теперь можно и ехать»,— заключает Любовь Андреевна. Правда, осталась у нее еще одна «печаль» — неустроенность Вари. Раневская заводит с Лопахиным разговор на эту тему: «Она вас любит, вам она по душе, и не знаю, не знаю, почему это вы точно сторонитесь друг друга». Лопахин от­вечает, что он «хоть сейчас готов». Любовь Андреевна устраивает Лопахину и Варе свидание наедине. Между ними происходит какой-то странный и не­ловкий разговор: Варя что-то ищет среди вещей, говорит, что нанялась в экономки к Рагулиным; Лопахин произносит что-то насчет погоды, со­общает, что уезжает в Харьков. Наступает пауза. В это время кто-то зовет Лопахина и он, точно ждал этого зова, уходит, так и не сделав предложения. Варя, сидя на полу, тихо рыдает, положив голову на узел с платьем.

Входит уже одетая в дорогу Любовь Андреевна, следом все домочадцы, прислуга. Около вещей хлопочет Епиходов. Гаев, боясь заплакать, смущен­но бормочет: «Поезд… станция… Круазе в середину, белого дуплетом в угол…» Оставшись вдвоем, Раневская и Гаев, точно ждали этого, бросаются друг к другу и сдержанно, тихо рыдают. «Сестра моя, сестра моя…» — «О мой милый, мой нежный прекрасный сад!.. Моя жизнь, моя молодость, счастье мое, прощай!.. Прощай!..» Издалека звучат возбужденные, зовущие голоса Ани и Пети Трофимова… Двери в дом запирают на ключ… Слышно, как от­ъезжают экипажи. Становится тихо.

Появляется больной Фирс, которого все забыли в доме. Он озабоченно вздыхает: «…Леонид Андреич небось шубы не надел, в пальто поехал… Жизнь-то прошла, словно и не жил…» — бормочет он. «Слышится отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный. Наступает тишина, и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву».

Как летел мой двойник, сумасшедший эстамп, Отпечатанный сполохами, как за бортом, —

По уставу морей, — занимали места

Стаи черных коньков неизменным эскортом.

Почему ж я скучаю? Иль берег мне мил? Парапетов Европы фамильная дрема?

Я, что мог лишь томиться, за тысячу миль Чуя течку слоновью и тягу Мальстрема.

Забываю созвездия и острова,

Умоляющие: оставайся, поведав:

Здесь причалы для тех, чьи бесправны права, Эти звезды сдаются в наем для поэтов.

Впрочем, будет! По-прежнему солнца горьки, Исступленны рассветы и луны свирепы, — Пусть же бури мой кузов дробят на куски, Распадаются с треском усталые скрепы.

Если в воды Европы я все же войду,

Ведь они мне покажутся лужей простою, —

Я — бумажный кораблик, — со мной не в ладу Мальчик, полный печали, на корточках стоя?

Заступитесь, о волны! Мне, в стольких морях Побывавшему, мне ли под грузом пристало Пробиваться сквозь флаги любительских яхт И клейменых баркасов на пристани малой?