ВИКТОР ПЕЛЕВИН.На обложке романа Виктора Олеговича Пелевина «Чапаев и Пустота» московское издание «Вагриус» характеризует автора как самого известного и самого загадочного писателя своего поколения. И это вполне соответствует тому имиджу, который Пелевин искусно поддерживает. Его существование как писателя, причастного к современному русскому постмодернизму, достаточно легендарно и мифологично.

Так, в книге Виктора Ерофеева «Русские цветы зла» со слов Пелевина указывается дата его рождения – ноябрь 1962 г не соответствующая общепринятой – ноябрь 1967 г. Сам писатель впослед-, ствии опроверг эту информацию с уточнением, что у него «есть промежуток в семь лет», в котором он «может жить». Родился Пелевин, по его словам, в Москве в семье военного, окончил среднюю школу почти на «отлично» (с единственной «четверкой» по русскому языку), в 1989-1990 гг. учился в Московском энергетическом, а в 1989-1990 гг, – в Литературном институте имени Горького, на вечернем отделении (причем на втором курсе перестал посещать занятия).
Первое опубликованное произведение Пелевина – рассказ «Дед Игнат и люди» Оно было напечатано в середине 1980-х гг. на страницах журнала «Химия и жизнь». Автор сразу заявил о себе как об оригинальном писателе-фантасте, однако его произведения лежали за пределами как традиционной «научной фантастики», так и экзотического для отечественного читателя жанра «фэнтези». Книга Пелевина «Синий фонарь» (1993) получила премию «Малый Букер» как лучший сборник рассказов за 1992 г. – и это в общем все, что известно о писателе.
Хорошо известно также, что Пелевин не дает интервью, не беседует с журна- листами, избегает теле- и фоторепортеров. Он любит розыгрыши как в жизни, так и в литературе. Показателен в этом отношении известный анекдот о том, как, обучаясь в Литературном институте, Пелевин на спор сдал без подготовки це¬лую сессию, каждый раз рассказывая только об Аркадии Гайдаре. Так, на экзамене по русской литературе XIX в., вытащив билет о романе «Отцы и дети», Пеле- вин будто бы заявил экзаменатору: «Чтобы разобраться в романе «Отцы и дети», мы должны лучше понять фигуру Тургенева, а это станет возможным, только если мы поймем, что Иван Сергеевич Тургенев был своеобразным Аркадием Гайдаром XIX века…» – и таким образом выиграл пари.
Другая легенда связана с распространившимся в Москве слухом, что Пелевин якобы связан с криминальными группировками (сказалось его мастерское владение современным воровским, или «новорусским», жаргоном;, что он «контролирует сеть коммерческих ларьков» и вообще «стал крупным Бандитом», ответ на это Пелевин будто бы говорил: «Почему же – не коммерческих банков? Хотя на самом деле я ведь управляю всем этим миром!»
Подобные легенды показательны для пелевинского типа творчества. Действительно, писатель «управляет» этим миром, разворачивая его в нашем сознании. И жизнь, и история, и литература, и экзаменационная «лотерея» на наших глазах трансформируются в авторский текст, а само удивительное превращение Тургенева в Гайдара представляет собой изящную модель пелевинского художественного мира в целом, одновременно гротескного и зловещего.
Все существа, заселяющие пелевинский мир, пребывают в состоянии «между»: между жизнью и литературой, плотью и духом, советским и несоветским, реальностью и фантазией, нормативным и абсурдным и т. д. Так, советские служащие из рассказа «Принц Госплана» одновременно являются персонажами различных компьютерных игр и могут «играть» только по «установленным правилам». Забулдыга-пролетарий из рассказа «День бульдозериста» оказывается американским шпионом, красный командир в финале романа « Чапаев и Пустота» предстает очередным воплощением буддийского святого. Китайский крестьянин Чжуань на самом деле — советский вождь, управляющий огромной страной на севере Китая. А москвичи, движущиеся по улицам Большая и Малая Бронная, по Пушкинской площади, поднимающиеся по Останкинской телебашне – кроме того представляют собой муравьев, ползающих по ржавой броне, пушке и радиоантенне японского танка, лежащего со времен последней войны во дворе, этого самого крестьянина (“СССР Тайшоу Чжуань).
Герои рассказа «Затворник и шестипалый» – две курицы с Бройлерного комбината им. Луначарского, заняты некими метафизическими экспериментами в результате которых выходят из инкубатора на волю. Все герои повести-басни «Жизнь насекомых» (1993) являются одновременно и людьми, и насекомыми – комарами, мухами, жуками, а персонажи рассказов «Вести из Непала» и «Синий фонарь» вдруг понимают, что все они — мертвецы. Валютные проститутки из новеллы «Миттельшпиль» в недавнем прошлом были мужчинами и партийными работниками, но с наступлением «трудных времен» быстро «перестроились», идеально приспособившись к новой повседневности.
Жизнь на границе миров носит призрачный, фантасмагоричный характер, и разнонаправленность как бы двойного бытия придает всему смысл мнимого и выморочного существования — каких-то «сумерек человечества», проступающих сквозь обманчивую видимость, правдоподобную кажимость привычного и всем известного. Однако, по Пелевину, грань между взаимоисключающими мирами не только размыта, но и преодолима. Каждый может преодолеть метафизические границы бытия, претерпевая кардинальную трансформацию в своем внутреннем существе. Главное здесь — в осознании иллюзорности своего существования, в освобождении от ее цепких объятий.
Старая шаманка Таймы, в привычной советской жизни «почетный оленевод» и орденоносец (рассказ «Бубен Верхнего Мира»), приехав на станцию с символическим названием Крематово, вызывает из нижнего мира мертвецов — немецких летчиков, погибших во Вторую мировую войну, для того, чтобы две русские девушки вышли за них замуж и смогли уехать за границу. Рассказчик «Желтой стрелы» спасается из бесконечного поезда, несущегося к «разрушенному мосту», бросившись в воду из окна. Сам поезд с одноименным названием — символ надвигающейся катастрофы, избежать которой все пассажиры могут лишь поодиночке; сообща можно лишь погибнуть. Персонажи позднесоветских анекдотов — Василий Иванович Чапаев, Анка и Петька (Петр Пустота) в финале пелевинского романа попадают в метафизическую реальность, а именно: плывут по «Условной реке абсолютной любви» (сокращенно УРАЛ).
Мировую и отечественную историю Пелевин интерпретирует самым фантастическим образом. Например, выясняется, что горбачевская перестройка началась по вине уборщицы одного из московских общественных туалетов, занимавшейся оккультными опытами, в наказание за которые после смерти была сослана в роман Н. Чернышевского «Что делать?», где и пребывает до настоящего времени («Девятый сон Веры Павловны»). Тем самым и «перестройка» предстает как чисто литературная акция подпольного сознания Чернышевского и его последователей, бьющихся над извечным русским вопросом «Что делать?». Да и вся советская история у Пелевина не просто мифологизирована и сплетена из чудовищных преступлений — она разворачивается в подземелье, где на глубине сотен метров под поверхностью живут ее настоящие руководители, управляющие действительностью, тогда как все «наземные» политики — просто «живые шахматные фигуры», время от времени насильственно и, как правило, по воле случая стираемые с шахматной доски («Руконструктор»),
Писатель смело вторгается и в современную историю, представляя ее как говоримое на наших глазах художественное произведение. Буквально через 2 месяца после террористического акта, устроенного чеченцами в Буденновске, он публикует рассказ «Папахи на башнях» (1995) о том, как чеченские боевики захватили Кремль. В разгар президентских выборов в России (1996) Пелевин совместно с «компьютерным кудесником» Uggerom реализует свой избирательный проект. С помощью компьютерной программы на основе рейтингов кандидатов в президенты он создает обобщенный портрет Президента России, состав¬ленный по данным шести наиболее популярных кандидатов. Накануне выборов проект был показан по телевидению и опубликован, в том числе во французской газете «Мопdе»… Сама жизнь, по Пелевину, предстает грандиозным культурным проектом, созданным художником в соавторстве с компьютером. На интернетовской пресс-конференции Пелевин убежденно отстаивал тезис о сокрушительном воздействии вымысла на реальность.
Пелевин популярен и в странах СНГ и на Западе, причем в равной мере среди «высоколобой элиты» и «массовки», довольствующейся вагонным «чтивом», — в первую очередь, наверное, оттого, что точнее и глубже многих современников выражает многомерность и многозначность нынешней российской действительности, ее преемственность по отношению ко всем перипетиям советской, российской и мировой истории в их чудовищном смешении и переплетении. Недаром Пелевина сравнивают с Э. Хемингуэем, А. Андреевым, Ф. Кафкой, К. Чапеком, М. Булгаковым, Г. Нессе, В. Набоковым, С. Рушди, Ф. Феллини, Венедиктом Ерофеевым, У. Эко и др.
Этот список, далеко не полный, поражает своим эклектизмом. Главное же в Пелевине то, что даже в произведениях, написанных в советское время, он являлся ярко выраженным постсоветским писателем. В этом аспекте его отношение ко всему советскому не просто пародийно и иронично (здесь он — яркий представитель литературного соцарта), но и философско-метафизично.
Лучше всего это характеризует эссе Пелевина «Джон Фаулз и трагедия русского либерализма» (1993), где говорится: «Советский мир был настолько подчеркнуто абсурден и продуманно нелеп, что принять его за окончательную реальность было невозможно даже для пациента психиатрической клиники. И получалось, что у жителей России, кстати, необязательно даже интеллигентов, автоматически — без всякого их желания и участия — возникал лишний, нефункциональный психический этаж, то дополнительное пространство осознания себя и мира, которое в естественно развивающемся обществе доступно лишь немногим. Для жизни по законам игры в бисер нужна Касталия. Россия недавнего прошлого как раз и была огромным сюрреалистическим монастырем, обитатели которого стояли не перед проблемой социального выживания, а перед лицом вечных духовных вопросов, заданных в уродливо-пародийной форме. Совок влачил свои дни очень далеко от нормальной жизни, но зато недалеко от Бога, присутствия которого он не замечал. Живя на самой близкой к Эдему помойке, совки заливали портвейном «Кавказ» свои принудительно раскрытые духовные очи, пока их не стали гнать из вишневого сада, велев в поте лица добывать свой хлеб. Теперь этот нефункциональный аппендикс души оказался непозволительной роскошью».
2 месяца после террористического акта, устроенного чеченцами в Буденновске, он публикует рассказ «Папахи на башнях» (1995) о том, как чеченские боевики захватили Кремль. В разгар президентских выборов в России (1996) Пелевин совместно с «компьютерным кудесником» Пдаг’ом реализует свой избиратель¬ный проект. С помощью компьютерной программы на основе рейтингов канди¬датов в президенты он создает обобщенный портрет Президента России, состав¬ленный по данным шести наиболее популярных кандидатов. Накануне выборов проект был показан по телевидению и опубликован, в том числе во французской газете «МопНе»… Сама жизнь, по Пелевину, предстает грандиозным культур¬ным проектом, созданным художником в соавторстве с компьютером. На интер-нетовской пресс-конференции Пелевин убежденно отстаивал тезис о сокруши-тельном воздействии вымысла на реальность.
Пелевин популярен и в странах СНГ и на Западе, причем в равной мере среди «высоколобой элиты» и «массовки», довольствующейся вагонным «чтивом», — в первую очередь, наверное, оттого, что точнее и глубже многих современников выражает многомерность и многозначность нынешней российской действитель-ности, ее преемственность по отношению ко всем перипетиям советской, россий-ской и мировой истории в их чудовищном смешении и переплетении. Недаром Пелевина сравнивают с Э. Хемингуэем, А. Андреевым, Ф. Кафкой, К. Чапеком, М. Булгаковым, Г. Нессе, В. Набоковым, С. Рушди, Ф. Феллини, Венедиктом Ерофеевым, У. Эко и др.
Этот список, далеко не полный, поражает своим эклектизмом. Главное же в Пелевине то, что даже в произведениях, написанных в советское время, он являлся ярко выраженным постсоветским писателем. В этом аспекте его отношение ко всему советскому не просто пародийно и иронично (здесь он — яркий представитель литературного соц-арта), но и философско-метафи¬зично.
Лучше всего это характеризует эссе Пелевина «Джон Фаулз и трагедия русского либерализма» (1993), где говорится: «Советский мир был настолько подчеркнуто абсурден и продуманно нелеп, что принять его за окончательную реальность было невозможно даже для пациента психиатрической клиники. И получалось, что у жителей России, кстати, необязательно даже интеллигентов, автоматически — без всякого их желания и участия — возникал лишний, нефункциональный психический этаж, то дополнительное пространство осознания себя и мира, которое в естественно развивающемся обществе доступно лишь немногим. Для жизни по законам игры в бисер нужна Касталия. Россия недавнего прошлого как раз и была огромным сюрреалистическим монастырем, обитатели которого стояли не перед проблемой социального выживания, а перед лицом вечных духовных вопросов, заданных в уродливо-пародийной форме. Совок влачил свои дни очень далеко от нормальной жизни, но зато недалеко от Бога, присутствия которого он не замечал. Живя на самой близкой к Эдему помойке, совки заливали портвейном «Кавказ» свои принудительно раскрытые духовные очи, пока их не стали гнать из вишневого сада, велев в поте лица добывать свой хлеб. Теперь этот нефункциональный аппендикс души оказался непозволительной роскошью».

В своем творчестве — особенно ярко в последних сюжетно связанных рома­нах «Поколение П» (1999) и «Священная книга оборотня» (2004) — Пелевин сделал предметом исследования именно этот «аппендикс», «непозволительная роскошь» которого во всей своей эстетической и интеллектуальной красе раз­вертывается в современном русском постмодернизме, а вместе с ним в постсо­ветском смысловом пространстве.