Три встречи Раскольникова с Порфирием Петровичем. Против Раскольникова нет материальных улик. Большое значение приобретает нравственная сторона его преступле­ния. Ему открывается страшная истина — преступление его было бессмысленно: « Не переступил, на той стороне остался. Стало быть, я не имел права разрешить себе этот шаг». Герой называет себя « эстетическая вошь», потому что еще до престу­пления он ставил себе границы: для настоящих людей этих границ нет.

Очень важны встречи с Порфирием Петровичем — это ум­ный, тонкий психолог. Его роль в романе — постоянное под- смеивание над Раскольниковым. Такая форма ведения допроса сбивает с толку Раскольникова и убеждает, что убий­ца — Раскольников.

Первый раз Раскольников зашел к Порфирию Петровичу со смехом. «Порфирий Петрович был по-домашнему, в халате, в весьма чистом белье и в стоптанных туфлях. Это был человек лет тридцати пяти, росту пониже среднего, полный и даже с брюшком, выбритый, без усов и бакенбард, с плотно выстри­женными волосами на большой круглой голове, как-то особен­но выпукло закругленной на затылке…» Раскольников уверен, что следователь знает о нем все. Тот его не разубежда­ет. Они спорят о сущности и причинах преступлений, следова­тель упоминает статью Раскольникова на эту тему.

Вторая встреча происходит по инициативе самого Расколь­никова. Хотя «всего ужасней было для него встретиться с этим человеком опять: он ненавидел его без меры, бесконечно, и даже боялся своей ненавистью как-нибудь обнаружить себя». В беседе Порфирий Петрович намекает Раскольникову, что он подозреваемый. «Видали бабочку перед свечкой? Ну, так вот он все будет, все будет около меня, как около свечки кружить­ся; свобода не мила станет, станет задумываться, запутывать­ся, сам себя кругом запутает, как в сетях, затревожит себя насмерть!»

Следователь сбрасывает маску только в последний момент, когда приходит к Раскольникову на квартиру. Место следова­теля в романе — это постоянные подсмеивания над главным героем при всей серьезности отношения к нему. Следователь сострадает Раскольникову, по-своему любит его. Но он же и провокатор, который должен спровоцировать Родиона на при­знание. Раскольников никак не может уловить, когда Порфи­рий Петрович серьезен, а когда валяет дурака.

Он говорит страшные вещи, подает страшные намеки, но де­лает их в шутейном тоне, форме, и форма-то больше, чем наме­ки, задевает Родиона. Порфирий Петрович призван принизить идею в глазах Раскольникова, прозаически развен­чать ее. Смех следователя превращает гиганта Раскольникова в комика. Против этого принижения Родион восстает и на этом попадается.

Порфирий — это загадка для героя, магнит, к которому он тянется и от которого отталкивается. Следователь воле Рас­кольникова противопоставляет свою волю. Лицо Порфирия Петровича и его «хи-хи», смешанные с состраданием, нетер­пимы для «наполеончика» из Столярного переулка.

И лишь когда следователь приходит к Раскольникову на квартиру, он не смеется, не подхихикивает и этим снимает маску и добивает Раскольникова.

Достоевский следующим образом изложил основное содер­жание романа: «Молодой человек, исключенный из студентов университета, мещанин по происхождению и живущий в крайней бедности, по легкомыслию, по шаткости в понятиях, поддавшись некоторым странным «недоконченным» идеям, которые носятся в воздухе, решился разом выйти из скверного своего положения. Он решился убить одну старуху, титуляр­ную советницу, дающую деньги на проценты. Старуха глупа, глуха, больна, жадна, берет жидовские проценты, зла и заеда­ет чужой век, мучая у себя в работницах свою младшую сест­ру. «Она никуда не годна», «для чего она живет?». «Полезна ли она хоть кому-нибудь?» и т. д. — Эти вопросы сбивают с толку молодого человека. Он решает убцть ее, обобрать, с тем чтоб сделать счастливою свою мать, живущую в уезде, изба­вить сестру, живущую в компаньонках у одних помещиков, от сластолюбивых притязаний главы этого помещичьего семей­ства — притязаний, грозящих ей гибелью, докончить курс, ехать за границу и потом всю жизнь быть честным, твердым, неуклонным в исполнении «гуманного долга к человечеству», чем уже, конечно, «загладится преступление».

На основе этих носящихся в воздухе «недоконченных идей» Раскольников создает свою собственную довольно стройную теорию. Он так излагает ее основы: «…Люди, по закону приро­ды, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкно­венных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово. Подразделения тут, разумеется, бесконечные, но отличительные черты обоих разрядов довольно резкие: пер­вый разряд, то есть материал, говоря вообще, люди по натуре своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть послушными. По-моему, они и обязаны быть послушны­ми, потому что это их назначение, и тут решительно нет ниче­го для них унизительного. Второй разряд, все преступают закон, разрушители, или склонны к тому, судя по способно­стям. Преступления этих людей, разумеется, относительны и многоразличны; большею частию они требуют, в весьма разно­образных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучше­го. Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь, — смотря, впрочем, по идее и по размерам ее, — это заметьте. В этом только смысле я и говорю в моей статье об их праве на пре­ступление… Впрочем, тревожиться много нечего: масса нико­гда почти не признает за ними этого права, казнит их и вешает (более или менее)… Первый разряд всегда — господин настоя­щего, второй разряд — господин будущего. Первые сохраняют мир и приумножают его численно; вторые двигают мир и ведут его к цели. И те и другие имеют совершенно одинаковое право существовать ».

Однако при столкновении с живой жизнью теория двух раз­рядов людей начинает рушиться. Измотанный страхом разо­блачения, Раскольников пересматривает если не саму теорию, то свое место в ней: «…Он с омерзением почувствовал вдруг, как он ослабел, физически ослабел. «Я это должен был знать, — думал он с горькою усмешкой, — и как смел я, зная себя, предчувствуя себя, брать топор и кровавиться. Я обязан был заранее знать… Э! Да ведь я же заранее и знал!..» — прошептал он в отчаянии. Порою он останавливался неподвижно перед какою-нибудь мыслию: «Нет, те люди не так сделаны; настоя­щий властелин, кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллио­на людей в московском походе и отделывается каламбуром в

Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры, — а стало быть, и все разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а брон­за!»

Одна внезапная посторонняя мысль вдруг почти рассмеши­ла его: «Наполеон, пирамиды, Ватерлоо — и тощая гаденькая регистраторша, старушонка, процентщица, с красною уклад­кою под кроватью, — ну каково это переварить хоть бы Порфи- рию Петровичу!.. Где ж им переварить!.. Эстетика помешает: «полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к «старушонке»! Эх, дрянь!..»

Главный герой «Преступления и наказания» уже понимает, что он — отнюдь не Наполеон, что, в отличие от своего кумира, спокойно жертвовавшего жизнями десятков тысяч людей, не в состоянии справиться со своими чувствами после убийства одной «гаденькой старушонки». Раскольников чувствует, что его преступление, в отличие от кровавых деяний Наполеона, — стыдное, неэстетичное. Позднее в романе «Бесы» Достоев­ский развил тему «некрасивого преступления» — там его со­вершает Ставрогин, персонаж, родственный Свидригайлову в «Преступлении и наказании». Раскольников же пытается оп­ределить, где же он сделал ошибку: «Старушонка вздор! — ду­мал он горячо и порывисто, — старуха пожалуй что и ошибка, не в ней и дело! Старуха была только болезнь… я переступить поскорее хотел… я не человека убил, я принцип убил! Прин- цип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой сторо­не остался… Только и сумел, что убить. Да и того не сумел, оказывается».