Трагическая судьба народа. Каждый день слышим по многу раз: «в войне», «о войне», «на войне». Странно: пропускаем мимо ушей, не вздрагиваем, даже не останавливаемся. Потому что некогда? Или потому, что, «все» зная о войне, мы не знаем только одного — что это такое? А ведь война — это прежде всего смерть. Не вообще смерть, а смерть конкретного человека. Необходимо остановиться и поду­мать: такого же человека, как я. А я всегда спешу, мне некогда. Но все-таки в последнее время все чаще и чаще иду с букетом полевых цветов к Вечному огню. Для меня в его трепете — при­знание живых мертвым. Светом скорби людской озарены име­на павших. Миллионы жизней унесла война. Нет семьи, не по­терявшей отца или сына, мать, брата, сестру, дочь. Нет дома, которого бы не коснулось горе…

Весело щебечут птицы, шелестит листва, а память возвраща­ет меня к трагическим страницам повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие». Погибли все девушки, и с гибелью каж­дой из них «оборвалась маленькая ниточка в бесконечной пря­же человечества». Остро ощущаю сейчас горечь от невозврати- мости потерь, а слова старшины Васкова воспринимаю как тра­гический реквием: «Здесь у меня болит, — он ткнул в грудь, — здесь свербит, Рита. Так свербит. Положил ведь я вас, всех пяте­рых положил».

Как к незаживающей ране прикасаюсь к повести Констан­тина Воробьева «Убиты под Москвой». Это произведение не прочтешь просто так, на сон грядущий, потому что от него, как от самой войны, болит сердце, сжимаются кулаки и хочет­ся единственного: чтобы никогда-никогда не повторилось то, что произошло с кремлевскими курсантами, погибшими под Москвой Учебная рота шла на фронт. Их было двести сорок человек. Молодые, красивые ребята, вооруженные «новейши­ми винтовками», которые годны были лишь для парадов, шли молодцеватым шагом по площади. Писатель постоянно вых­ватывает из безликого множества одно-два веселых лица, дает нам возможность услышать чей-то звонкий, мальчишеский голос, увидеть Алексея Ястребова, несущего в себе «какое-то неуемное притаившееся счастье» и радость от ощущения кра­соты утра и гибкости своего молодого тела. Курсантов пере­полняет чувство радости и счастья, а мне хочется кричать от боли: ведь по названию повести я знаю, что все они погибнут. Через несколько дней будут первые жертвы, первый бой и пер­вый безумный страх перед смертью, будет и первая бурная радость победы… Но закончится все это трагической гибелью роты, описанной Воробьевым поразительно сильно. Дрожь зем­ли, «отвратительный вой приближающихся бомб», фонтаны взрывов, смятые каски. Поломанные винтовки, автоматные очереди — это кромешный ад войны, в оередине которого — курсанты, «до капли похожие друг на друга, потому что все были с раскрытыми ртами и обескровленными лицами». К. Воробьев не дает нам финала этой сцены. Не зная деталей, я знаю главное — рота истреблена.

Кровью сердца написана и повесть К. Воробьева «Это мы, Господи», еще одна страница, самая кошмарная и бесчеловеч­ная, из летописи второй мировой войны. В этом произведении мы видим новый трагический лик войны — плен. Мои друзья утверждают, что в плену были разные люди: мужественные на­ходили силы бороться. Устраивали побеги, слабые узники поко­рились и ждали своей участи, такие вызывают только жалость и презрение. Я с этим не согласна. Пленные заслуживают на­шего милосердия. Меня до сих нор не отпускает боль, которую я почувствовала, прочитав повесть «Это мы, Господи». В самом заглавии мне слышится голос-стон измученных пленных: «Мы готовы к смерти, к тому, чтобы быть принятыми Тобой, Госпо­ди. Мы прошли все круги ада, но свой крест несли до конца, но потеряли в себе человеческое».

Потрясают картины плена, в которых отразилась невероят­ная трагедия безвинных жертв: «В лагере были эсэсовцы, во­оруженные… железными лопатами. Они уже стояли, выстроив­шись в ряд. Еще не успели закрыться ворота лагеря за измож­денным майором Величко, как эсэсовцы с нечеловеческим ика­ньем врезались в гущу и начали убивать их. Брызгала кровь, шматками летела срубленная ударом лопаты кожа. Лагерь ог­ласился рыком осатаневших убийц, стонами убиваемых, тяже­лым топотом ног в страхе метавшихся людей. Умер на руках у Сергея капитан Николаев. Лопата глубоко вошла ему в голову, раздвоив череп». Безмерные страдания, страшное обличье полу­живых существ, скелетов, обтянутых кожей, стон, вырывающийся из окровавленного рта: «Это мы, Господи», — картины, обру­шившиеся на меня со страшной силой. Что же ожидало людей? Свобода? Да, но очень кратковременная, а потом снова плен, но теперь уже в советских концлагерях, где человеческая жизнь превращалась в лагерную пыль…

Мои размышления были прерваны появлением молодоженов. Они несли к гранитному постаменту цветы, чтобы почтить светлой памяти тех, кто сберег для них сегодняшний день и возможность осуществить свою мечту. И именно в этот миг я поняла:

В восьмидесятых рождены

Воины не знаем мы, и все же

В какой-то мере все мы тоже

Вернувшиеся с той войны.