ТРАГЕДИЯ РОДИОНА РАСКОЛЬНИКОВА. «Две вещи не перестанут занимать меня всю жизнь: звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас»,— сказал немецкий философ Кант. И действительно, нет ничего поразительнее человеческой души! В ней от ве­ликодушных порывов до зверских поступков всего один шаг. Да что шаг! Полшага… И страшно, если на путь наси­лия становится человек благородный, с высокими помысла­ми и стремлениями…

…В нищенском районе Петербурга, в каморке, «более по­хожей на шкаф, чем на каморку», зреет у бывшего студен­та юридического факультета Родиона Раскольникова фантас­тически жестокая и нелепая мысль — совершить убийство и облагодетельствовать им человечество. Сначала это была «мечта», постепенно принимавшая все более и более конк­ретные формы. Тут и начинается страшная борьба Расколь­никова с самым собою. Он чувствует в душе «силы необъ­ятные», но куда их применить? Методично и хладнокровно Раскольников готовится к убийству старухи-процентщицы, обдумывает детали, уйичтожает малейшие улики. Он идет совершать «пробу». И вдруг его охватывает ужас, отвраще­ние к самому себе: «Да разве ж это может быть?». Входя к старухе, он испытывает сильнейшее волнение, голос пре­рывается, руки дрожат. Он проклинает себя и свою затею. В эту минуту Раскольников чувствует: он не сможет совер­шить убийство. В смятении и растерянности Родин возвраща­ется в свою каморку. И здесь его настигает письмо матери. Она пишет «дорогому Роде», что дома все благополучно, но за мягкими, нежными строками любящее сердце сына уга­дывает истинное положение вещей: полунищенское сущест­вование матери и сестры Дуни, продающей себя Лужину для того, чтобы дать средства к существованию ему, Раскольни­кову. По дороге домой он встретил бывшего чиновника Мар- меладова, рассказавшего ему о судьбе своей семьи, о судьбе дочери Сони, «живущей по желтому билету», чтобы прокор­мить семью. Гнев и растерянность овладевают Раскольни­ковым. «Сонечка, вечная Сонечка, пока мир стоит!». Такая жертва искупается только кровью…

Случайно узнав о том, что Лизаветы один вечер не бу­дет дома, Раскольников берет топор и «заклад», приготов­ленный заранее, и идет на убийство…

Искупление всех страданий человеческих… Но чужой кро­вью! Кровь по совести… Но именно потому и не может быть никакой «крови по совести», что кровь потом «заедает» и со­весть не спит. Кровь, пролитая во имя идеи — страшна. Со­весть человеческая не может себе такого позволить, потому что она, Совесть, высший нравственный закон. И не «вошь» та старушонка, не «паук», а именно человек, убить которо­го значит — убить себя. Но в расчеты Раскольникова это не входило… Не мог он себе представить, к каким страшным последствиям это приведет.

Достоевский подчеркивает, что Раскольников выдержи­вает бесконечную нравственную пытку. Все восемьдесят дней после убийства он отчаянно пытается бороться со своей со­вестью, с вопросом, выросшим в исступленном сознании до гигантских размеров. Этот вопрос: быть или не быть челове­ком? Сам-то Раскольников считает себя «тварью дрожащей», вздумавшей, что имеет право на убийства, бесчинства, под­лости во имя цели, оправдывающей любые средства, во имя своего «назначения высокого». Идя на убийство, он думал не теорию проверить (в ее непогрешимости он не сомневал­ся), но самого себя: имеет ли право убивать. И вышло, что не имеет он нравственного права, потому что его мучают вопросы «человека и гражданина». Тот, кто эту черту пре­ступил, не может оставаться человеком, он опустошен, хоть многое еще может сделать. Таков крах любого «властелина». Раскольников же выбирает жизнь. Человек в нем побежда­ет бесчеловечную теорию.

Но несмотря на победу совести, он терпит глубокую внут­реннюю трагедию. Эта трагедия — крах всего, во что он верил. Крушение теории для Раскольникова равносильно смерти. Но не только в этом его трагедия. Не в самом пре­ступлении, не в восьми годах каторги…

«Ничто на земле не стоит цены крови человеческой»,— сказал великий гуманист-просветитель Жан-Жак Руссо. Трагедия Раскольникова в том, что он слишком поздно понял эту ис­тину. Понял, когда уже ничего невозможно было исправить, когда была убита невинная Лизавета «с добрыми глазами»…

«Высшее правосудие — это совесть». И совесть Расколь­никова все-таки победила, осудив его на нравственные му­чения. Он «воскрес для новой жизни», во что я так верила, когда читала роман.