Тематика и особенности элегий и баллад Жуковского. Элегии и баллады Жуковского оказали огромное влияние не толь­ко на развитие романтизма в русской литературе, но и на русскую лите­ратуру в целом, ибо Жуковский открыл новые психологические спосо­бы изображения внешнего мира и выражения внутреннего состояния человека.

Так, например, он «изобрел» романтический стиль, ставший основой русской лирики XIX—XX вв., — «язык души». При описании внешнего мира главным является не то, что воспринимает поэт, а то, что он при этом чувствует, как он переживает увиденное, услышанное. «Язык души» — это сталью помощью которого поэт намеренно создает впечатление недого­воренности сказанного. Жуковский первым в русской литературе выра­зил глубокий психологический парадокс: слово не может выразить адек­ватно внутреннее состояние человека. Словом можно лишь намекнуть на Происходящее в душе; слова — это лишь условные знаки для обозначения душевных движений. Поэтому Жуковский так любит слова и выражения, которые рассчитаны на ассоциативное понимание читателя.

Весьма развито в творчестве поэта было понятие «романтического дуализма» (или двоемирия), противопоставление окружающему миру лучшего мира своей мечты. У романтиков 1820-30-х гг., а затем роман­тиков конца XIX — начала XX вв. обозначаются два контрастных вари­анта неприятия окружающего мира: условно их можно назвать «бунтом» и «бегством». Или писатель-романтик будет решительно говорить о сво­ей готовности к борьбе с угнетающим его миром, будет призывать к дей­ствию, к подвигу, к бунту (в разных вариантах такую позицию можно видеть в творчестве романтиков разных эпох; например, у Лермонтова и у молодого Горького). Или писатель-романтик будет принципиально «отказываться» от окружающего мира, стараться уйти, скрыться, бежать от него (например, у Бальмонта: «Я ненавижу человечество, // Я от него бегу спеша. // Мое единое отечество — // Моя пустынная душа»). То есть они, эти поздние романтики, черпали свои идеи из творчества Жуковс­кого, его противопоставления мира «здесь» и мира «там».

Понимание Жуковским мира «там» мистично. Во многих его про­изведениях видно выражение мистической веры в чудо загробного бы­тия души, в будущее вечное блаженство. Он настаивал на необходимос­ти терпения и смирения перед судьбой, но вместе с тем внутренний ро­пот на высшие силы, обрекающие человека на земные страдания, иногда невольно прорывается в его элегиях и балладах. Отсюда — тема судьбы, предопределения и человеческой воли в его произведениях. Впослед­ствии эта проблематика станет едва ли не первенствующей в русской романтической литературе, ярко выразившись у Баратынского, Лермон­това, Тютчева, Блока. Тема судьбы — главная тема баллад Жуковского и осмыслена им в трех основных вариантах: сквозь призму древнегреческих представлений о слепом Роке — в так называемых «античных» балладах, где на первом плане — рефлексия героев о своей судьбе; через описание минственных происшествий с роковым исходом — в «западных» и «рус­ских» балладах; как рассказ о трагической разлуке влюбленных.

В «античных» балладах судьба — это иррациональный, но предска­зуемый Рок: герои греческих мифов знают свою судьбу. Во многих «за­падных» и «русских» балладах судьба материализуется в страшных обра­зах привидений, мертвецов, духов, теней и является силой, непредска­зуемой для человека. Но и в том и в другом случае судьба выступает как «сила, нас гнетущая» («Торжество победителей») — как сила, подчиня­ющая свободную волю человека.

Поэтика некоторых баллад Жуковского сродни образному миру сно­видений. Непредсказуемость судьбы воплощена в загадочных сюжетах и таинственных образах балладного мира, имитирующего мир подсозна­тельных душевных движений. «Подсознательные», «сновидческие» образы баллад Жуковского создают, в дополнение к двум его «дневным» мирам («там» и «здесь»), третий, потусторонний мир — мир «ночных» страхов человека. «Темные» силы потустороннего мира как бы воплощают на язы­ке сновидений неизбежность судьбы, ждущей человека. «Язык души» в балладах заменяется аналогичным «языком сновидений». Ассоциативно­символическая абстрактная образность элегий, выражающая связь души с гармоническим небом, заменяется в балладах «языком сновидений», «материализующим» связь души с хаотическим потусторонним миром.

Чаще всего «темные» силы обрушиваются на преступников и грс иков. Тем самым Жуковский как бы успокаивает себя и чита­теля: добро должно победить зло. Таково его нравственное убежде­ние. Но иногда «темные» силы обрушиваются на невинных («Лесной царь»), и их действия не оправданы никакой моралью. В этом мож­но видеть проявление внутренних колебаний Жуковского; ведь если побеждает «темная» сила из потустороннего мира, значит, нет смыс­ла верить в загробное блаженство. Эти сомнения проявились боль­ше всего в балладах о любовной разлуке. С одной стороны, Жуков­ский подчеркивает, что даже смерть любимого человека — это не по­вод для отчаяния: человек должен сносить удары судьбы и ждать смертного часа, когда его душа отлетит на небеса и там соединится с душой возлюбленной, обретя полноценное счастье. Но, с другой стороны, всякий человек мечтает о земном счастье, и ему мало меч­ты о счастье будущем. Кроме того, само счастье в загробном мире — слишком эфемерно, ибо как оно выглядит, никто не знает; оно — не более, чем мечта. Поэтому в балладах Жуковского прорывается ро­пот на судьбу («Людмила») и даже безысходная тоска («Алонзо»), несмотря на веру Жуковского. Ни для Людмилы, ни для Алонзо Жу­ковский не находит слов утешения.

Но преодоление отчаяния — одна из главных идей поэта. В балла­дах такое преодоление совершается, во-первых, с помощью «веры в про­виденье» — верой в то, что для тех, кто способен терпеть, уготовано в загробном мире высшее счастье соединения с родной душой; во-вторых, с помощью романтической иронии над собственными вымыслами: Здесь большие чудеса,

Очень мало складу; в-третьих, само нагромождение фантастических ужасов является свое­го рода способом «вытеснения» их из подсознательных глубин души — душа как бы очищается от страхов.