Тема судьбы. Даже последняя гибельная дуэль Лермонтова кажется слу­чайностью и ребячеством, неожиданно трагическим следстви­ем обычной в юнкерской среде школярской шалости. Но все мы вослед за замечательной, героической бабушкой Елизаве­той Алексеевной Арсеньевой любим трудного гениального ре­бенка российской словесности, с детских лет приросли к нему болеющей, неравнодушной душой. Ибо видим, как юный поэт одинок, несчастлив и беззащитен, что он весь был борьба. И знаем, что никто другой в России не мог написать удивитель­ные, прочувствованные строки тоскии веры:

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? Жалею ли о чем?

В судьбе каждого великого писателя есть некая тайна, ве­щие нелепости и совпадения, странные опасности, ловушки и предзнаменования. Лермонтов не случайно написал рассказ «Фаталист», интересовался разного рода предсказаниями, приметами (вспомним падение Грушницкого перед дуэлью) и физиогномическими гаданиями Лафатера. Этот «загадочный юноша» совершил, казалось бы, невозможное: своей личной волей продлил жизнь романтизма и одновременно создал про­изведения огромной реалистической силы и глубины, возро­дил русский роман («Герой нашего времени») и драму («Маскарад»), заставил уставших от романтических поэм чи­тателей выучить наизусть «Демона» и «Мцыри». Прав был критик В. П. Боткин, с изумлением и восторгом писавший Бе­линскому: «Титанические силы были в душе этого человека!»

Мое сочинение все больше повествует о судьбе не столько ге­роев романа, сколько о его авторе. Это закономерно. Все твор­чество Лермонтова автобиографично.

В главе «Фаталист» есть такой эпизод. Печорин в темноте наталкивается на что-то толстое и мягкое, но при этом нежи­вое. На дороге лежит свинья, разрубленная шашкой пьяным казаком, которого преследовали два других казака.- Среди ночи к Печорину прибегают с известием о том, что казак зару­бил Вулича, а потом заперся в пустой хате и никому не удается выманить его оттуда. Среди собравшихся находится и йать убийцы.

Печорин готов испытать судьбу. Есаул отвлекает казака, и Печорин прыгает в окно дома. Раздается выстрел, промах, ка­зак схвачен.

В этой сцене Печорин находит в себе силы бросить своего рода вызов судьбе. Правда, вызов этот делается с опорой на точный расчет: бросаясь в окно хаты, где заперся казак-убий­ца, Печорин четко понимает, что его шансы увеличиваются и быстротой его действий, и тем, что убийцу отвлекает есаул. Но расчет его основан и на предопределении: Печорину предска­зали «смерть от злой жены», а тот, кому суждено быть пове­шенным, — не утонет.

Фатализм, о котором Печорин говорит с иронией, — «были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах…», — в ко­нечном итоге подтверждается поведением Вулича. Но Печо­рин не был бы самим собой, если бы не произвел собственный эксперимент, бросившись в дом к вооруженному казаку, на­встречу выстрелу. Все это композиционно связано и значи­тельно. Как значительны слова героя, где сложность его характера выражена отчетливо: «Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности харак­тера — напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь!»

Надо сказать, что Лермонтова не зря сравнивали с Печори­ным. Он сомневался в справедливости тех социальных форм, по которым жило российское общество. Нападая на современ­ников, он нападал и на себя самого, каким он был, пока шел со всеми по одной дороге.

Поручик Вулич имел «вид существа особенного, не способ­ного делиться мыслями и страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи». Именно он практически, при помощи заряженного пистолета доказывает Печорину предопределен­ность судьбы. Это не аргумент в пользу фатализма Вулича, а просто часть его жизненной философии. У Печорина же орга­нично сливаются две противоречащие друг другу установки. Первая из них — «человек предполагает, а Бог располагает», вторая — «под лежащий камень вода не течет». Идет борьба с предопределением с помощью него самого. Это равновесие, впрочем, очень шатко, недаром роман заканчивается не мимо­летным, а все нарастающим ощущением большого вопроса, от­вет на который здесь, в этой жизни, вряд ли найдется.

Неоднозначность характера Печорина, противоречивость этого образа выявлялась не только в исследовании самого его духовного мира, но и в соотнесении героя с остальными персо­нажами; загадочный, ни на кого не похожий Печорин стано­вится более или менее типичным человеком своего времени, в его облике и поведении обнаруживаются общие закономерно­сти. И все же загадка не исчезает, «странности» остаются.

Повествователь отметит глаза Печорина: «они не смеялись, когда он смеялся!» В них рассказчик попытается угадать «признак — или злого нрава, или глубокой посеянной гру­сти»; и поразится их блеску: «то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный»; и поежится от «проницательного тяжелого» взгляда…

Лермонтов показывает Печорина как человека неординар­ного, умного, сильного волей, храброго. Кроме того, его отли­чает постоянное стремление к действию, Печорин не может удержаться на одном месте, в окружении одних и тех же лю­дей. Не от этого ли он не может быть счастлив ни с одной жен­щиной? Печорин сам себе создает приключения, активно вмешиваясь в судьбу и жизнь окружающих, меняя ход вещей таким образом, что это он приводит к взрыву, к столкновению. Он вносит в жизни людей свою отчужденность, свою тягу к разрушению.

Лермонтов не стремился выносить нравственный приговор Вуличу или Печорину. Он лишь с огромной силой показал все бездны человеческой души, лишенной веры, проникнутой скептицизмом и разочарованием.