Тема сочувствия и доброты в лирике В. Маяковского. Многие считают, что Маяковский обладал гром­ким голосом трибуна революции, был поэтом, общес­твенным по преимуществу, как он сам написал: «Се­бя смирял, становясь на горло собственной песне». Но душа у поэта всегда была нежной, ранимой, уязви­мой, отзывчивой к любви и ласке, чувствующей чу­жую боль, как свою. Всякое чувство другого немед­ленно отзывалось во всем существе поэта. Он находит родственные души там, где никому до него вообще не пришло бы в голову искать эту родственность. Весь мир вокруг него — живой. Это можно видеть в стихот­ворении «Скрипка и немножко нервно…». Поэт, взбу­дораженный, обожженный жалобами скрипки, ее без­защитным одиночеством, предлагает ей «жить вместе», потому что он и сам такой же.

«Сам такой же» — одна из центральных эмоций ранней (и не только ранней) лирики Маяковского.

В стихотворении 1918 г. «Хорошее отношение к ло­шадям», написанном не в самое спокойное время, ко­гда от «трибуна революции» уже ждали (да и получа­ли) другие стихи, есть такие строки: «Подошел и вижу / глаза лошадиные… / Улица опрокинулась, течет по-своему…». Вот это было в нем главное — увидеть глаза, отразиться в этих глазах, влиться в них, но главное — принять в себя изливающуюся из них «общую звериную тоску» и откликнуться, броситься навстречу в неудержимом порыве «я — как ты»: «Лошадь, не надо, / Лошадь, слушайте, — / чего вы думаете, что вы сих плоше? / Деточка, / все мы немножко лошади, / каждый из нас по-своему ло­шадь». А скрипке, лошади, человеку, оказывается, именно это и надо — сочувствие, понимание, состра­дание, то есть ощущение своего неодиночества, ощу­щение своей причастности к другим жизням, совсем не похожим на твою. Мне кажется, нужно обладать какой-то слезной нежностью и жалостью к миру во­круг себя, острым ощущением его хрупкости, малос­ти, податливости, чтобы написать такие стихи: «Плыли по небу тучки. Тучек — четыре штучки: от первой до третьей — люди, четвертая была верблю- дик». И еще — ощущением собственной огромности, взрослости и способности пожалеть и утешить. Нужно обладать каким-то странным чувством, что от твоей заботы и тревоги все зависит в этом мире.

В стихотворении «Послушайте!» забота и тревога, без которых ничего не совершается и не совершится в мире, выражены в пронзительных строчках про че­ловека, которому нужно, необходимо, чтобы зажига­лись звезды. Это ощущение своей огромности имеет и еще одно выражение — в соизмеримости поэта со всем миром, в том, что поэт, как некий гигант, если спорит — так с Богом, если играет на флейте — так это «флейта водосточных труб», если его лихора­дит — так мир сотрясает гроза. Он огромнее всего, что можно вообразить в мире, и поэтому часто ощущает свою ненужность и одиночество. Наиболее прямо это чувство выражено им в стихотворении «Себе, люби­мому, посвящает эти строки автор»: «Если б был я маленький, как Великий океан, — на цыпочки б волн встал, приливом ласкался к луне бы. Где лю­бимую найти мне, такую, как и я? Такая не умести­лась бы в крохотное небо!»

Мне кажется, что и революцию Маяковский ощу­щал как вулканическое сотрясение собственных нер­вов, души и тела, поэтому он не мог не писать о ней. От любви поэта содрогался целый мир, и поэт не мог не отозваться на содрогания целого мира.