Поэт и его время Цветаева. Творческий облик М. И. Цветаевой необычайно многогранен: перед читателем предстает самобытный поэт и неожиданный проза­ик, оригинальный драматург и тонкий мемуарист, исследователь литературы и глубокий, парадоксальный мыслитель.

Поэтесса — яркая индивидуальность. Сама Цветаева писала: «Большим поэтом может быть всякий — большой поэт. Для большого поэта достаточно  большого поэтического дара. Для великого самого большого дара нужен равноценный дар личности: ума, души, воли .Mнение этого целого к определенной цели, то есть устроение это целого».

Цветаевой в полной мере отразились все перечисленные ею черты личности, определяющие большой дар: пытливый ум, посто­янно осваивающий все новые высоты, страстное, «безмерное» сердце отзывающееся на любое впечатление бытия, неутолимая потреб­ность любить, жадный, никогда не угасавший интерес к жизни и людям, глубинное понимание исторических судеб России и мира.

У каждого настоящего, мыслящего поэта — Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Блока, Ахматовой — в творчестве обязательно от­рицаются его раздумья о назначении поэта и поэзии. Мысль Цветаевой также сосредоточена на постижении своей роли, своего места в литературе. По мере роста и созревания ее поэтического таланта растет и драматическое ощущение себя в мире, выраженное, напри­мер, в раннем стихотворении:

Захлебываясь от тоски,

Иду одна, без всякой мысли,

И опустились и повисли

Две тоненьких моих руки.

Еще в юные годы из отношения к Пушкину и его творчеству у нее выкристаллизовалась та система ценностей и миропонимания, кото­рая так ярко проявилась в творчестве: «…я поделила мир на поэта — и всех, и выбрала — поэта, в подзащитные выбрала поэта: защищать — поэта — от всех, как бы эти все ни одевались и ни назывались».

В стихотворениях, посвященных этой теме, образ лирической героини будто растворяется, уходит из поэзии, и стихи обретают по-пушкински личностную, авторскую интонацию. Цветаева смело поэтически обыгрывает даже собственное имя — «Кто создан из камня, кто создан из глины…».

В исповедальном, вполне автобиографическом стихотворении «У первой бабки — четыре сына…» она именно о себе, причудливо со­вмещающей противоположности, восклицает:

Обеим бабкам я вышла внучка:

Чернорабочий и белоручка!

В этих строках — не просто осознание противоречивости своего характера, в них Цветаева как никто другой ощущает амбивалент­ность творчества — горения и черновой работы.

Цветаеву не прельщает только лишь земной путь «в поте пишу­щего» и «в поте пащущего», потому что труд поэта она рассматри­вает как служение, исполненное высочайшего смысла, озаренное бо­жественным огнем:

Нам знакомо иное рвение:

Легкий огнь, над кудрями пляшущий, —

Дуновение — вдохновение!

Цветаева элегически замечает: «Стихи растут, как звезды и как розы!», но элегичность у поэтессы — редкий и обманчивый ГОС’ Стихотворение «Знаю, умру на заре! На которой из двух возвышается немыслимой у других поэтов строкой:

Я и в предсмертной икоте останусь поэтом.

В этих словах — сущность Цветаевой: она всю себя, до самы потаенных глубин отдала поэзии.

Марина Цветаева, безусловно, верила в свой талант, но понимала, что для достижения успеха талант необходимо умножить на упор­ный труд. Цикл «Стол» — ода поэтессы поэтической работе: «Мой письменный вьючный мул». Неистребимое прилежание Цветаева готова поставить себе в заслугу и не без гордости оглядывает создан­ное тяжелым трудом поэта, уподобленным труду землепашца:

Ты — стоя, в упор, я — спину

Согнувши — пиши! пиши! —

Которую десятину

Вспахали, версту — прошли.

Покрыли: письмом — красивей

Не сыщешь в державе всей!

Не меньше, чем пол-России

Покрыто рукою сей!

Цветаева взяла себе за правило, что «каждой строчки сегодня — последний срок», любила слово «ремесло» и считала труд лучшим учителем. Можно только догадываться, какой ценой достигнута та виртуозная легкость и монолитность стихотворений, которые пора­жают читателя.

В поэте Цветаевой всегда были дороги мужество преодоления, упорство труда, преданность своему ремеслу и призванию. Цветае­ва пишет: «Нет, надо писать стихи.

Нельзя дать ни жизни, ни эмиграции… этого торжества: заста­вить поэта обойтись без стихов… Вам (нам) дано в руки что-то, чего мы не вправе ни выронить, ни переложить в другие руки (которых — нет)…»

Песенное ремесло для поэтессы, по словам К. Павловой, — «свя­тое ремесло». До самого конца не покидала Цветаеву убежденность в значимости поэтического слова. «Милый не вечен, но вечен — Мир. Не понапрасну служим», — писала она. Сознание этого «не понап­расну служим» поддерживало поэтессу в ту пору, когда приходи­лось отвоевывать «у жизни, как она есть» духовное пространство для творчества. Поэт, по Цветаевой, воплощает в себе черты Воина и За­щитника, стоящего на страже подлинных ценностей. В поисках Истины, за ее познание он платит своим сердцем, своей жизнью:

Дано мне отплытье Марии Стюарт…

Цветаева была убеждена, что ее диалог с читателем не будет прерван. Она верила, что когда-то «в нужный срок» каждое ее слово отзовется в сердцах других. Как она и предвидела, настал ее час, наступил «свой черед» ее стихам:

На трудных тропах бытия Мой спутник — молодость моя.

Бегут, как дети по бокам,

Ум с глупостью, в середке — сам.

А впереди — крылатый взмах:

Любовь на золотых крылах.

А этот шелест за спиной —

То поступь Вечности за мной.

Наследуя от художников минувших эпох ответственное отноше­ние к слову, Цветаева и в своих читателях хочет видеть то же ува­жение и понимание высокой миссии слова. Она убеждена: не при­хотью «изменчивой моды», не тщеславным желанием повторить, что « на устах у всех», должно диктоваться обращение к поэту. Только готовность к познанию, к нелегкой душевной работе обусловит ту на­стоящую творческую радость, которую ощутит вдумчивый читатель.

Живя в сложное время, Цветаева во главу своей жизни поставила труд поэта, невзирая на часто нищее существование, многие быто­вые неурядицы и трагические события, буквально преследовавшие ее. Стихотворчество для Цветаевой — образ жизни, без него она про­сто не мыслила своего существования. Она писала много, в любом состоянии души. Поэтесса не раз признавалась, что стихи ее «сами пишутся», что они «растут,как звездыикак розы», «льются настоя­щим потоком».

Сравнение с потоком как нельзя более подходит к творчеству Цве­таевой, потому что неудержимую магию ее стихотворений невозможно заковать ни в какие границы. Магией поэтессы ее устремления, по­рывы чувств и мыслей словно воплощаются в стихах, которые, отде­ляясь от ее творящего духа, обретают жизнь и свободу. Мы почти ощутимо видим и слышим, как они летят

По нагориям,

По восхолмиям.

Вместе с зорями,

С колокольнями…

Вчитываясь в стихотворения Цветаевой, начинаешь понимать, что она воспринимала поэзию как живое существо, как возлюбленного: она была с ней на равных и, следуя закону Любви, отдавала всю себя без остатка, и чем больше отдавала, тем больше получала взамен. Эта священная любовь к поэзии требовала от Цветаевой всегда оставаться самой собой, быть беспощадно честной в суде над своими мыслями и чувствами.

Тому, кто обладает поэтическим, пророческим голосом, «долг повелевает — петь». Поэтическое призвание для Цветаевой — «как плеть», а тех, кто не способен петь, она называет счастливцами и счастливицами. И в этом она абсолютно искренна, потому что каж­дый настоящий поэт в своих стихотворениях жертвенно проживает мучительные состояния, соблазны, искушения ради того, чтобы чи­татели учились жизни, опираясь на их духовный опыт.