ТЕМА ОБРЕЧЕННОСТИ БУРЖУАЗНОГО МИРА. Иван Алексеевич Бунин — один из крупнейших русских писа- телей-реалистов XX века. Как мастер художественного слова Бунин сложился в XX столетии, его творческое дарование с особой полно­той и силой раскрылось в предреволюционное десятилетие, тем не менее, его творчество во многом связано с идейно-художественны­ми принципами и традициями реалистической литературы XIX века. Это обусловило и место писателя в литературном процессе, и особенности его творческого метода и стиля.

Реалистические традиции, которым Бунин следовал и стремился сохранить, воспринимались им через призму сложного переходно­го времени, в котором он жил. В сознании Бунина рубеж веков пред­ставлялся гранью, которая разделила две эпохи, два мироощуще­ния. Это наложило отпечаток на мировоззрение писателя, на его представления о смысле индивидуального бытия человека и жизни человечества в целом. В произведениях военного времени усилива­ется ощущение катастрофичности человеческой жизни, суетности поисков «вечного счастья». Противоречия социальной жизни отра­жены в резкой контрастности характеров, обостренных противопос­тавлениях основных начал бытия — жизни и смерти. В рассказе Бунина «Братья» идет речь о гибели мира, преступившего нравствен­ные законы человеческого братства, мира, в котором личность ут­верждает себя за счет других, мира, в котором растеряно представ­ление о «смысле бытия», «божественном величии Вселенной».

Эта философская концепция лежит в основе рассказа «Господин из Сан-Франциско». В словах эпиграфа «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!» раскрывается основной смысл рассказа. «Эти страшные слова Апокалипсиса, — вспоминал позже Бунин, — неотступно зву­чали в моей душе, когда я писал «Братьев» и задумывал «Господи­на из Сан-Франциско». Пророчество о Божьем суде над Вавилоном, этой «великой блудницей», погрязшем в богатстве и грехе, придавал рассказу огромный обобщающий смысл.

Громада океанского парохода с символическим названием «Ат­лантида», на котором путешествует семья безымянного миллионе­ра из Сан-Франциско, и есть современный Вавилон, гибель которо­го неотвратима, потому что жизнь его бесцельна и призрачна, как бесцельны и призрачны перед лицом смерти, «общего закона» бы­тия, власть и сила господина из Сан-Франциско.

Основная идея рассказа — несправедливость классового общества. Лишь небольшая часть его членов — представители правящих кру­гов — наслаждается всеми благами жизни. В рассказе Бунин ут­верждает, что привилегированные не заслуживают окружающей их роскоши, эта «верхушка» не приносит никакой пользы обществу. Чтобы подчеркнуть бессмысленность существования этих людей, Бунин обрывает жизнь своего героя — и никого не интересует умер­ший «вершитель судеб». Объяснение такого безразличия к одному из «правителей мира» в том, что им за всю жизнь не было соверше­но ничего не только выдающегося, но и просто человеческого, — только смерть господина из Сан-Франциско могла верно передать эту мысль. Праздный образ жизни членов «верхушки», их извра­щенность, невосприятие прекрасного доказывают, что они недостой­ны своего высокого положения.

Яркость и полнота картин в рассказе достигается Буниным при­емом контраста и противопоставления. Путешественники смотрели «на облачное небо и на пенистые бугры, мелькавшие за бортом», попивая крепкий душистый чай с печеньем, — и «океан, ходивший за стенами, был страшен»; «на баке поминутно взвывала с адской мрачностью и взвизгивала с неистовой злобой сирена, но немногие из обедающих слышали сирену — ее заглушали звуки прекрасно­го струнного оркестра, изысканно и неустанно игравшего в двухсвет­ной зале». Описание богатых убранств господина из Сан-Франциско и его жены и дочери («золотисто-жемчужное сияние», легкие и прозрачные платья) и чудесного беззаботного обеда соседствует с черной безотрадной картиной: « в смертной тоске стенала удушаемая туманом сирена, мерзли от стужи и шалели от непосильного напря­жения внимания вахтенные на своей вышке».

Символика Бунина в условиях реальной русской жизни приоб­ретала глубокий социальный смысл. Она указывала на невозможность дальнейшего сосуществования вопиющих общественных контрастов: «девятому кругу была подобна подводная утроба парохода, — та, где глухо гоготали исполинские топки, пожиравшие своими раскален­ными зевами груды каменного угля, с грохотом ввергаемого в них облитыми едким, грязным потом и по пояс грязными людьми, баг­ровыми от пламени; а тут, в баре, беззаботно закидывали ноги на ручки кресел, цедили коньяк и ликеры, плавали в волнах пряного дыма, в танцевальной зале все сияло и изливало свет, тепло и ра­дость, пары то крутились в вальсах, то изгибались в танго». Суета салонов — лишь имитация жизни, призрачная игра в жизнь, такая же лживая, как и игра в любовь молодой пары, нанятой пароходной компанией для развлечения скучающих пассажиров. Эта игра нич­тожна и никчемна перед лицом смерти — « возвращения в вечность ».

Подобострастие и почтительность к богатому миллионеру сме­нились равнодушием к тем пустякам, «что могли оставить теперь в его нассе приехавшие из Сан-Франциско», и желанием замять скан­дал после его «неожиданно и грубо навалившейся на него» смерти. Самые богатые и дорогие апартаменты высокой особы превратились «в сорок третий номер, — самый маленький, самый плохой, самый сырой и холодный, в конце нижнего коридора», роскошная дорогая кровать — в дешевую железную, под грубыми шерстяными одея­лами, на которые с потолка тускло светил один рожок. Тело богато­го господина, «испытав много унижений, много человеческого не­внимания… снова попало, наконец, на тот же самый знаменитый корабль, на котором так еще недавно, с таким почетом везли его в темный свет». «Ночью плыл он мимоострова Капри, и печальны были  огни, медленно скрывавшиеся в темном море, для того, кто смот­рел на них с острова. Но там, на корабле, в светлых, сияющих людями залах, был, как обычно, людный бал в эту ночь».

«Средина «Атлантиды», «столовые и бальные залы ее изливали сиет и радость, гудели говором нарядной толпы, благоухали свежи­ми цветами, пели струнным оркестром», а в «самом низу, в подвод­ной утробе» корабля, «тускло блистали сталью, сипели паром и со­чились кипятком и маслом тысячепудовые громады котлов и вся­ческих других машин… клокотали страшные в своей сосредоточен­ности силы». Так вновь переплетается у Бунина социальная тема неприятия мира, построенного на ужасающих социальных контра­стах, с его основной, философской темой 1910-х годов — о «вечных законах» человеческого бытия, с позиций которых он судит совре­менность, ее общественное устройство, буржуазную цивилизацию.

Рассказ «Господин из Сан-Франциско» — вершина критическо­го отношения И. А. Бунина к буржуазному обществу и буржуазной цивилизации и новый этап развития бунинского реализма. В прозе Бунина 1910-х годов подчеркнутая бытовая контрастность сочетает­ся с широкими символическими обобщениями.

В своем рассказе Бунин убедительно доказывает нам обречен­ность бездуховного мира. Люди, достигнув научно-технического прогресса, получив все желаемые блага, наивно полагают, что име­ют право на господство в этом мире. Но писатель, показывая брен­ность земного существования и безвестность, забвение, которое ожидает этих людей после смерти, опровергает их несостоятельные претензии. Наряду с этим он еще более утверждает неизбежность гибели этого общества, воспевая величие и красоту живой, настоя­щей, наполненной эмоциями, чувствами, подлинными событиями жизни.