Сюжет и герои одного из рассказов . «…Было ему тридцать девять лет от роду. Он работал кино­механиком в селе. Обожал сыщиков и собак. В детстве мечтал быть шпионом». Так кончается рассказ. И только в конце мы и узнаем, что звали героя Василий Егорыч Князев.

А начинается повествование еще более лаконично: «Жена называла его — Чудик. Иногда ласково. Чудик обладал одной особенностью: с ним постоянно что-нибудь случалось. Он не хотел этого, страдал, но то и дело влипал в какие-нибудь исто­рии — мелкие, впрочем, но досадные. Вот эпизоды одной его поездки».

Шукшин очень скуп на слова. Но это не экономия, а эле­гантность писателя, который умеет вкладывать в старые слова новый смысл. Можно, например, долго и нудно повествовать о человеке, лишенном чувства юмора. Можно, как Шукшин, ог­раничиться одним небольшим предложением: «Он совсем не умел острить, но ему ужасно хотелось».

Вот еще пример лаконичной выразительности: «Чудик ува­жал городских людей. Не всех, правда: хулиганов и продавцов не уважал. Побаивался».

Сравнив хулиганов с продавцами, Шукшин с конкретным сарказмом отозвался о грубых и наглых торговых работниках советского периода. И это гораздо изящней, чем прямолиней­ные фельетоны и карикатуры того времени. Кроме того, в предложении дана определенная характеристика героя. Ясно, что он человек провинциальный и застенчивый.

Эта характеристика усиливается эпизодом с потерянными деньгами. Чудик увидел в магазине па полу пятидесятирубле­вую ассигнацию. Пошутил, что богато, мол, тут люди живут, выложил деньги на прилавок и ушел. А потом обнаружил, что это его собственные деньги. Большие, кстати, полмесяца тогда за полсотку работали. Но постеснялся вернуться и заявить свои права.

«Но только он представил, как он огорошит всех этим своим заявлением, как.подумают многие «Конечно, раз хозяина не нашлось, он и решил прикарманить». Нет, не пересилить себя — не протянуть руку за проклятой бумажкой. Могут еще и не отдать».

Эти краткие, но емкие фразы не только рисуют своеобраз­ный характер героя, но и обладают социальной критикой. Ка­залось бы, стереотипный диалог с работницей почты, которая «знает, как нужно писать телеграммы». А сколько в нем из­девки над узколобыми чиновниками всех мастей.

«В аэропорту Чудик написал телеграмму жене: «Приземли­лись. Ветка сирени упала на грудь, милая Груша меня не за­будь.

Васятка ».

Телеграфистка, строгая сухая женщина, прочитав теле­грамму, предложила:

Составьте иначе. Вы — взрослый человек, не в детсаде.

Почему? — спросил Чудик. — Я ей всегда так пишу в письмах. Это же моя жена!.. Вы, наверно, подумали…

В письмах можете писать что угодно, а телеграмма — это вид связи. Это открытый текст.

Чудик переписал.

«Приземлились. Все в порядке. Васятка».

Телеграфистка сама исправила два слова: «Приземлились» и «Васятка».

Стало: «Долетели. Василий».

«Приземлились». Вы что, космонавт, что ли?

Ну, ладно, — сказал Чудик. — Пусть так будет».

На первый взгляд в рассказе почти ничего не происходит. Ну съездил герой к родственникам, ну деньги потерял, за что получил от жены шумовкой по голове, ну с людьми в дороге пообщался. Никакого тебе криминала, как в современной про­зе «модных» писателей, вроде Марининой или Доценко, ника­кой стрельбы, ни одного убийства или изнасилования. И в то же время рассказ буквально насыщен протестом чистой чело­веческой души, вынужденной жить в корыстном, неблагоуст­роенном мире. Есть там эпизод, почти незаметный в общем течении событий. Герой ехал в поезде, «.. .входили и выходили разные люди, рассказывались разные истории.

Чудик тоже одну рассказал какому-то интеллигентному то­варищу, когда стояли в тамбуре, курили. У нас в соседней деревне один дурак тоже… Схватил голо­вешку — и за матерью. Пьяный. Она бежит от него и кричит. «Руки, кричит, руки-то не обожги, сынок!» О нем же и забо­тится… А он прет, пьяная харя. На мать.

Представляете, каким надо быть грубым, бестактным… Сами придумали? — строго спросил интеллигентный то­варищ, глядя на Чудика поверх очков. Зачем? — не понял тот. — У нас за рекой деревня Раменское…

Интеллигентный товарищ отвернулся к окну и больше не говорил».

Так и будут отворачиваться от Чудика «интеллигентные» и не слишком интеллигентные люди. Возненавидит его и сноха, в которой слились уродливые типы всех недалеких «выходцев из деревни».

«…Тут только понял Чудик, что — да, невзлюбила его сно­ха. А за что действительно?

А вот за то, што ты — никакой не ответственный, не руко­водитель. Знаю я ее, дуру. Помешалась на своих ответствен­ных. А сама-то кто! Буфетчица в управлении, шишка на ровном месте. Насмотрится там и начинает… Она и меня-то тоже ненавидит — что я не ответственный, из деревни… А ведь сама из деревни! — как-то тихо и грустно изумился Дмитрий. — А вот… Детей замучила, дура: одного на пианинах замучи­ла, другую в фигурное катание записала. Сердце кровью обли­вается, а не скажи, сразу ругань».

И все-таки Чудик счастлив. Хотя бы тем, что жена с ним «иногда ласкова», что идет «рясный парной дождик» и можно снять ботинки и бежать по мокрой, теплой траве, подпрыги­вать и петь громко: «Тополя-а-а, тополя-а…».