Своеобразие жанра поэмы. Хотя понятие жанра непрерывно изменяется и усложняется, под жанром можно понимать исторически складывающийся тип литературного произведения, которому присущи определенные черты. Уже по этим чертам нам во многом становится ясна ос­новная мысль произведения,

и мы примерно угадываем его со­держание: от определения «роман» мы ждем описания жизни ге­роев от начала до конца, от комедии — динамичного действия и не­обычной развязки; лирическое стихотворение должно погружать нас в глубину чувств и переживаний. Но когда эти черты, прису­щие разным жанрам, смешиваются между собой, создают свое­образное неповторимое сочетание — такое произведение понача­лу приводит читателя в недоумение.

Так недоуменно было встречено и одно из величайших, но в то же время и загадочных произведений XIX века — поэма Гоголя «Мертвые души». Жанровое определение «поэма», под которой тогда однозначно понималось лироэпическое произведе­ние, написанное в стихотворной форме и романтическое по пре­имуществу, принималось современниками Гоголя по-разному. Одни нашли его издевательским. Реакционная критика просто глумилась над авторским определением жанра произведения.

Но мнения разошлись, и другие усмотрели в этом определе­нии скрытую иронию. Шевырев писал, что «значение слова «по­эма» кажется нам двояким… из-за слова «поэма» выглянет глу­бокая, значительная ирония». Но разве только лишь из-за одной иронии Гоголь на титульном листе крупно изобразил слово «по­эма»? Безусловно, такое решение Гоголя имело более глубокий смысл.

Но почему же именно этот жанр Гоголь избрал для воплоще­ния своих идей? Неужели поэма настолько вместительна, чтобы дать простор всем мыслям и духовным переживаниям Гоголя? Ведь «Мертвые души» воплотили в себе и иронию, и художест­венную проповедь. Безусловно, в этом-то и состоит мастерство Гоголя. Он сумел перемешать черты, присущие разным жанрам, и гармонично соединить их под одним жанровым определением «поэма». Что же нового внес Гоголь? Какие из черт поэмы, кор­ни которой уходят в Античность, он оставил для раскрытия свое­го творческого замысла? Прежде всего нам вспоминаются «Илиада» и «Одиссея» Гомера.

На этой основе развернулась полемика между В. Белинским и К. Аксаковым, который считал, что «Мертвые души» написа­ны точно по образцу «Илиады» и «Одиссеи». «В поэме Гоголя является нам тот древний гомеровский эпос, в ней возникает вновь его важный характер, его достоинство и широкообъемлю­щий размер», — писал К. Аксаков. Действительно, черты сход­ства с гомеровской поэмой очевидны, они играют большую роль в определении жанра и раскрытии замысла автора. Уже начи­ная с заглавия аналогия со странствиями Одиссея очевидна. На яростные протесты цензуры против такого несколько странного названия — «Мертвые души» — Гоголь ответил, прибавив к главному названию еще одно — «Похождения Чичикова». Но похождения, путешествия, странствия Одиссея и описал вели­кий Гомер. Одной из самых ярких аналогий с поэмой Гомера яв­ляется появление Чичикова у Коробочки. Если Чичиков — Одиссей, странствующий по свету, то Коробочка предстает пе­ред нами, пусть в таком необычном виде, нимфой Калипсо или волшебницей Цирцеей: «Ах, сударь-батюшка, да у тебя-то, как у борова, вся спина и бок в грязи. Где так изволил засалиться?» Такими словами приветствует Коробочка Чичикова, и так, только превратив их в настоящих свиней, встречает спутников Одиссея Цирцея. Пробыв у Коробочки около суток, Чичиков сам превращается в борова, поглощая пироги и прочие яства. Надо заметить, что Коробочка (кстати, единственная женщина среди помещиков) проживала в своем отдаленном поместье, на­поминающем заброшенный остров Калипсо, и продержала Чи­чикова у себя дольше всех помещиков. У Коробочки приоткры­вается тайна шкатулочки Чичикова. Некоторые исследователи полагают, что это жена Чичикова. В этом ярко проявляется мистицизм и загадочность гоголевского произведения, оно от­части начинает напоминать лирическую поэму с волнующим мистическим сюжетом. Заглавие «Мертвые души» и черепа, на­рисованные самим Гоголем на титульном листе, только под­тверждают эту мысль. Другим упоминанием о гомеровской по­эме может служить образ Собакевича. Стоит лишь взглянуть на него, и мы узнаем в нем циклопа Полифема — мощного, грозно­го великана, обитающего в таких же огромных берлогах. Дом Собакевича вовсе не отличается красотой и изяществом, а про такое здание мы говорим — циклопическое сооружение, имея в виду его форму и полное отсутствие какой-либо логики в по­строении. Да и сам Собакевич противоречив: его «половина» — Феодулия Ивановна, тощая как жердь, является полной про­тивоположностью своему мужу. Но не только в описаниях помещиков мы находим сходство с гомеровской поэмой. Инте­ресен также и эпизод на таможне, который является как бы продолжением хитрости Одиссея. Перевозка кружев на баранах явно перенята у античного героя, который спас свою жизнь и жизни своих товарщей, подвязав людей под овец. Аналогии есть и в композиции — экспозиция о прошлых делах Чичикова дана в конце произведения так же, как и Одиссей рассказывает Алкиною о своих бедствиях, уже находясь почти рядом с род­ной Итакой. Но в поэме этот факт является как бы вступлением, а сам рассказ составляет главную часть. Такой перестановке вступлений, заключений и главной части способствует и еще один интересный факт: и Одиссей, и Чичиков путешествуют как бы не по своей воле — они оба постепенно затягиваются стихия­ми, которые управляют героями, как хотят. Внимание обраща­ет на себя сходство этих стихий — в одном случае это грозная природа, в другом — порочная природа человека. Итак, мы ви­дим, что композиция непосредственно связана с жанром поэмы, и гомеровские аналогии здесь имеют огромное значение. Они играют большую роль в жанровом определении и расширяют поэму до «размеров» «малого рода эпопеи». На это прямо указы­вают необычные композиционные приемы, позволяющие охва­тить значительный отрезок времени, и вставные рассказы, ус­ложняющие сюжетную линию произведения.

Но говорить о прямом влиянии античного эпоса на гоголев­скую поэму было бы неправильно. Начиная с древних времен многие жанры прошли сложную эволюцию. Думать, что в наше время возможен древний эпос, — это так же нелепо, как и ду­мать, чтоб в наше время человечество могло вновь сделаться ре­бенком, как писал Белинский, полемизируя с К. Аксаковым. Но поэма Гоголя, конечно, куда философичней, и некоторые крити­ки находят влияние другого великого произведения, правда, уже эпохи Средневековья — «Божественной комедии» Данте. В самой композиции просматриваются некоторые черты сходст­ва: во-первых, указывается на трехчастный принцип компози­ции произведения, и первый том «Мертвых душ», задуманных как трехтомник, являет собой, условно говоря, Ад дантовской комедии. Отдельные главы представляют собой круги ада. Первый круг — Лимб — поместье Манилова, где находятся без­грешные язычники — Манилов с женой и их дети. Сладострастни­ки Коробочка и Ноздрев населяют второй круг ада, далее следуют Собакевич и Плюшкин, одержимые Плутосом — богом богатства и скупости. Город Дит — губернский город, и даже стражник у ворот, у которого усы кажутся на лбу и напоминают таким об­разом рога черта, уже говорит нам о сходстве этих порочных городов своим видом. В то время когда Чичиков покидает город, в него вносят гроб покойного прокурора — это черти волокут его душу в ад. Через это царство тени и мрака проглядывает лишь один луч света — губернаторская дочка — Беатриче (или героиня второго тома «Мертвых душ» Уленька Бетрищева). Композицион­ные и текстовые аналогии с комедией Данте указывают на все­объемлющий и всеуничтожающий характер гоголевского произ­ведения. Одним сравнением России с адом в первом томе Гоголь помогает нам понять, что Россия должна воспрянуть духом и из ада пройти в чистилище, а затем в рай. Такие несколько утопи­ческие и гротесковые идеи Гоголя, его всеуничтожающие и поис- тине гомеровские сравнения могли быть выражены только в по­эме, такой мистической и необычной по своему сюжету, как у Данте. В том, что Гоголь не сумел осуществить свой творче­ский замысел, состоящий в «создании» чистилища и рая (двух последующих томов), состоит эстетическая трагедия Гоголя. Он слишком хорошо осознавал падение России, и в его поэме по­шлая российская действительность нашла свое не только фило­софское, но и сатаническое отражение. Получилась как бы паро­дия, изобличение пороков российской действительности. И даже задуманное Гоголем возрождение Чичикова несет в себе оттенок некоего донкихотства. Перед нами открывается еще один воз­можный прообраз поэмы Гоголя — травестированный рыцар­ский роман (которым является и «Дон-Кихот» Сервантеса). В ос­нове травестированного рыцарского романа, а иначе плутовско­го, также лежит жанр похождений. Чичиков путешествует по России, занимаясь аферами и сомнительными предприятиями, но сквозь поиски сокровищ проглядывают поиски духовного со­вершенства — Гоголь постепенно выводит Чичикова на прямой путь, который бы явился началом долгого пути возрождения во втором и третьем томах «Мертвых душ».

Травестирование жанра, как, например, травестирование ры­царского романа в плутовской, приводит иногда к тому, что большое влияние начинают оказывать и фольклорные элементы. Их влияние на формирование жанрового своеобразия «Мертвых душ» достаточно велико, причем на творчество Гоголя, который был украинофилом, непосредственное влияние оказали именно украинские мотивы, тем более что и травести оказались наибо­лее распространенными на Украине (например, поэма Котлярев- ского «Неида»), В. Бахтин находит в гоголевской поэме «формы веселого, карнавального шествия по преисподней». Итак, перед нами предстают обычные герои фольклорных жанров — богаты­ри, изображенные Гоголем как бы в перевернутом виде (в виде ан­тибогатырей без душ). Это гоголевские помещики и чиновники, например Собакевич, который, по мнению Набокова, является чуть ли не самым поэтическим героем Гоголя.

Большую роль в поэме играет и образ народа, но не жалкие Селифан и Петрушка, которые, по сути, тоже внутренне мертвы, а идеализированный народ лирических отступлений. Он не толь­ко указывает на такой фольклорный жанр, как лирическая на­родная песня, но как бы подводит нас к самому глубокому в ху­дожественном и идейном смысле жанру — художественной про­поведи. Гоголь сам мыслил себя богатырем, который, прямо указуя на недостатки, воспитает Россию и удержит ее от даль­нейшего падения. Он думал, что, показав «метафизическую при­роду зла» (Бердяев), возродит падшие «мертвые души» и своим произведением, как рычагом, перевернет их развитие в сторону возрождения. На это указывает один факт — Гоголь хотел, что­бы его поэма вышла вместе с картиной Иванова «Явление Хрис­та народу». Таким же лучом, способствующим прозрению, Го­голь представлял и свое произведение.

В этом и есть особый замысел Гоголя: сочетание черт разных жанров придает его произведению всеобъемлющий дидактиче­ский характер притчи или поучения. Первая часть задуманной трилогии написана блестяще — только один Гоголь сумел так ярко показать безобразную российскую действительность. Но в дальнейшем писателя постигла эстетическая и творческая тра­гедия, художественная проповедь воплотила только первую свою часть — порицание, но не имела конца — раскаяния и воск­ресения. Намек на раскаяние содержится в самом жанровом оп­ределении — именно лирические отступления, которыми и должна быть наполнена настоящая поэма, указывают на него, хотя они и остаются, пожалуй, единственной чертой настоящего лироэпиче­ского произведения. Они придают всему произведению внутрен­нюю грусть и оттеняют иронию.

Сам Гоголь говорил, что первый том «Мертвых душ» — это лишь «крыльцо к обширному зданию», второй и третий тома — чистилище и возрождение.

Писатель думал переродить людей путем прямого наставле­ния, но не смог — он так и не увидел идеальных «воскресших» людей. Но его литературное начинание было затем продолжено в русской литературе. С Гоголя начинается ее мессианский ха­рактер — Достоевский, Толстой. Они смогли показать перерож­дение человека, воскресение его из той действительности, кото­рую так ярко изобразил Гоголь.