СВОЕОБРАЗИЕ САТИРЫ САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА. В 1780 году выходит в свет «История одного города» Сал­тыкова-Щедрина. Очень трудно с первого взгляда определить жанр этого произведения. Это, скорее всего, историческая хроника с элементами фантазии, гиперболы, художествен­ных иносказаний. Это блестящий пример общественно-поли­тической сатиры, актуальность которой с годами приобрета­ла все большую остроту и блеск.

«Он знает свою родную страну лучше кого бы то ни было»,— писал о Щедрине И. С. Тургенев, и весьма приме­чательно, что эти слова были вызваны у него именно «Исто­рией одного города». Начинается книга с того, что древний летописец, «сказав несколько слов в похвалу своей скром­ности», продолжает: «Был… в древности народ, головотяпа­ми именуемый». Эти самые головотяпы разорили свои земли, разругались с соседями и «ободрали на лепешки кору с пос­ледней сосны». Тогда «надумали искать себе князя». Таким образом, стали они уже не головотяпами, а глуповцами, и го­род их стал именоваться Глуповым. Собственно повествова­ние предваряется «описью градоначальников» в количестве 21 экземпляра. А начинается коллекция жизнеописаний глу- повских градоначальников с Дементия Валамовича Брудасто- го. В голове его действовал огромный механизм, наигрыва­ющий два слова-окрика: «не потерплю» и «раз-з-зорю». По мнению сатирика, в Брудастом воплощен тип предельно уп­рощенного административного руководителя, вытекающий из самой природы тоталитаризма. Хроника продолжается «Ска­занием о шести градоначальницах», вызывающим в памя­ти читателя бесчинства фаворитизма эпохи дворцовых пере­воротов в России. Амалька Штокфим свергла Клемантинку де Бурбони и посадила ее в клетку. Затем Нелька Ляховская свергла Амальку и заперла ее в одну клетку с Клеман- тинкой. На следующее утро в клетке «ничего, кроме смрад­ных костей, уже не было». Так обыгрывал писатель смысл образного выражения «готовы съесть друг друга». И далее идут истории о прочих градоначальниках, из которых один омерзительнее другого. И завершается это описание обра­зом Угрюм-Бурчеева. Вот уж где деспотическая природа аб­солютизма и его «обуздательские возможности» раскрыва­ются в полной мере. Угрюм-бурчеевщина — это гениальное сатирическое обобщение всех режимов и традиций, основан­ных на единоначалии. Но вот на город Глупов налетел не то ливень, не то смерч и «бывший прохвост моментально ис­чез, словно растаял в воздухе». Заканчивается летопись за­гадочными словами: «История прекратила течение, свое». Все население Глупова объединяет трепет, йодчинейие обуздательским «мероприятиям» власти. Глуповцы почти всегда показаны массой: валом валят глуповцы к дому градоначаль­ника, всей громадой бросаются на колени, толпами бегут из деревень, даже умирают вместе. Иногда, правда, и они роп­щут, даже бунтуют. Но это «бунт на коленях», с воплями высеченных, криками и стонами обезумевшей голодной тол­пы, как это было в неурожайный год.

Таков финал, одинаково горький для всех глуповцев. Салтыков-Щедрин любил повторять, что русский мужик бе­ден во всех отношениях, и прежде всего сознанием своей бедности. Имея в виду эту бедность, пассивность и покор­ность мужика, сатирик с горечью восклицает от лица наро­да: «Терпим и холод, голод, каждый год все ждем: авось бу­дет лучше… Доколе же?»