Судьба крестьянства. В романе М. Шолохова «Поднятая целина» разви­ваются события, которые происходили на Дону в са­мый разгар коллективизации. Начинается коллек­тивизация в хуторе Гремячий Лог под руководством двадцатипятитысячника Семена Давыдова, рабочего Краснопутиловского завода, приехавшего по зову партии, чтобы привести «крестьянина на пролетар­ском буксире к социализму».

Многое в романе кажется противоречивым, но за­частую закономерным. С одной стороны, мы видим, как меняется нравственный облик казаков. Давыдов старается воздействовать на сознание сельчан своим собственным примером, когда ставит рекорд на самой трудной сельской работе — пахоте: «Умру на пашне, а вспашу десятину с четвертью!», задев этим самолю­бие казаков. Примером для них служит Кондрат Май- данников, совестливый и трудолюбивый человек, ко­торый «колхозную копейку уронит, а две поднимет».

С другой стороны — нравственное падение челове­ка. Необходимость расстаться с кровным, нажитым, с теми, кого ты кормил и кто кормил тебя, оборачива­ется крушением мира для казаков. И как бы в пред­чувствии конца света, они начинают уничтожать стельных коров и овец, молодняк. В сцене раскулачи­вания Гаева Шолохов показал окончательное падение людей. Беднота, дорвавшаяся наконец до чужого до­бра, бесчинствует. С упавшего старика Лапшинова Демид Молчун стянул валенки и надел на себя. Уша­ков рвал из рук хозяйки гусыню до тех пор, пока не оторвал голову. Любшин щеголяет в шароварах, от­обранных у соседа, жена Ушакова — в новой юбке, снятой с кулацкой девки, а детишки их получили одежонку, возможно, с детей Гаева. Даже Андрей Разметнов, председатель сельсовета, отказывается идти раскулачивать, «с детишками воевать».

Так на практике осуществлялся социалистиче­ский гуманизм, который, отвергая общечеловеческие ценности, носил классовый характер — любовь к че­ловеку социально близкому и ненависть к классово­му врагу, даже к детям которого не допускалось со­страдание. «А они нас жалели?» — кричит Давыдов, вспоминая свое детство. Нагульнов же в припадке не­нависти говорит Разметнову: «Жалеешь? Да я… ты­сячи станови зараз дедов, детишек, баб. Да скажи мне, что надо их в распыл для революции, надо их из пулемета — всех порешу!» Нагульнов готов все проб­лемы решать при помощи револьвера: наганом бьет единоличника Банника по голове, заставляя везти семенное зерно в общественный амбар, в другой раз с наганом в руках обороняет колхозный амбар от бунтующих баб. Таким образом, грабеж, присвоение чужого было официально разрешено и одобрено, да­вало законные основания для проявления самых низменных чувств и устремлений — зависти, стяжа­тельства, давая выход злобе, мстительности, то есть ос­вобождая от моральной ответственности каждого со­участника творимого преступления. Это можно объяснить, но не оправдать, отчасти тем, что обраще­ние людей в иную веру — «колхоз», часто сопровож­дающееся насильственными методами, требование отказаться от веры в Бога, не посещать церковь, ко­торая для русского народа всегда была неотъемлемой частью жизни, поломало привычный стиль жизни, моральные устои.

Отчасти тем, что тогда многие, особенно моло­дежь, с оружием в руках защищая власть Советов, думали, что путь в счастливое будущее лежит через насилие и кровь. Мне кажется, что идея коллективи­зации потерпела не только физический, но и мораль­ный крах.