Стихотворение М. Лермонтова «Нет, не тебя так пылко я люблю…»

На фоне глубокой внутренней борьбы между двумя проти­воположными стихиями — небом и землею, переход от безус­ловного признания примата первого над вторым через признание их равноправности к радостному ощущению воз­можности их примирения, их слияния, синтеза между ними,таков был тяжелый путь жизни и творчества Лермонтова.

Нет, не тебя так пылко я люблю,

Не для меня красы твоей блистанье;

Люблю в тебе я прошлое страданье

И молодость погибшую мою.

Этот путь далеко еще не был закончен: его оборвала прежде­временная гибель и то, что ему открылось в лучшие мгнове­ния, к чему он так упорно шел, лишь манило его своим счастьем, но еще не переродило его душу до последних основа­ний. Оттого и возможны были частые перебои, отзвучия преж­них тяжелых переживаний.

В таких стихотворениях, как: «Гляжу на будущность с бо­язнью», «Нет, не тебя так пылко я люблю…», «И скучно и гру­стно», «Благодарность», «Дубовый листок оторвался от ветки родимой», тоска опять обостряется до прежней нестерпимой боли, и снова рыдает в них безнадежность крайнего абсолют­ного отрицания всякого смысла жизни. «И жизнь, как посмот­ришь с холодным вниманием вокруг — такая пустая и глупая шутка» — вот основной мотив всех этих элегий.

Когда порой я на тебя смотрю,

В твои глаза вникая долгим взором:

Таинственным я занят разговором,

Но не с тобой я сердцем говорю.

Старая болезнь духа сказывается также в том, что Лермон­тов вновь возвращается к «Демону», пишет свой последний, пятый очерк, в котором опять ставит с прежней остротой прежнюю проблему о назначении жизни, об отношении чело­века к Богу, земли к небу. Здесь Лермонтов уже окончательно сливается со своим Демоном, сделав его похожим «на вечер яс­ный: ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет». Следы тяжелых на­строений имеются и в «Сказке для детей», и в «Беглеце», и в прекрасном по своей безыскусственности «Валерике», рисую­щем картины военной походной жизни, и в пророческом «Сне», в котором он предугадал свой преждевременный ко­нец. И все-таки это не более, как отзвучия, еще резче подчер­кивающие основную тенденцию его творчества:«У бога счастья не прошу \ и молча зло переношу».

Оттого и пугают его те «сумерки души, когда предмет жела­ний мрачен, меж радостью и горем полусвет; когда жизнь не­навистна, и смерть страшна». И с первых же годов творчества, одновременно и параллельно с этими небесными звуками, зву­чат звуки страстные, земные, грешные, и в них чувствуется го­раздо больше глубины, силы, напряжения.