Стихотворение А. Фета. Древние говорили — поэтами рождаются. И Фет действи­тельно родился поэтом. Замечательная художественная ода­ренность составляла суть его сути, душу его души. Уже с детства был он «жаден до стихов»; испытывал ни с чем не срав­нимое наслаждение, «повторяя сладостные стихи» автора «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана». В не­мецком пансионе ощутил и первые «потуги» к поэтическому творчеству: «В тихие минуты полной беззаботности я как буд­то чувствовал подводное вращение цветочных спиралей, стре­мящихся вынести цветок на поверхность; но в конце концов оказывалось, что стремились наружу одни спирали стеблей, на которых никаких цветов не было. Я чертил на своей аспид­ной доске какие-то стихи и снова стирал их, находя их бессо­держательными».

Ель рукавом мне тропинку завесила.

Ветер. В лесу одному

Шумно, и жутко, и грустно, и весело, —

Я ничего не пойму.

Огромный успех лирические стихи Фета встречали все же преимущественно в литературных и потому довольно узких кругах. Это прямо должен был признать тот же Боткин, отме­чая, что, хотя в журналах этих лет о лирике Фета отзывались с «сочувствием и похвалами, но тем не менее, прислушиваясь к отзывам о ней публики не литературной, нельзя не заметить, что она как-то недоверчиво смотрит на эти похвалы: ей непо­нятно достоинство поэзии г. Фета. Словом, успех его, можно сказать, только литературный: причина этого, кажется нам, заключается в самом таланте его».

Последнее справедливо лишь отчасти. Истинная причина заключалась не столько в характере фетовского поэтического дарования, сколько в резком, еще более остро обнаружившем­ся несоответствии его с «духом времени». В отличие от гени­ального выразителя этого «духа» — Некрасова, лира Фета на всем протяжении его творчества не была переозвучена «на другой лад».

Ветер. Кругом все гудет и колышется,

Листья кружатся у ног.

Чу, там вдали неожиданно слышится

Тонко взывающий рог.

В суженности художественного мира фетовской поэзии — в отсутствии в нем не только гражданских мотивов, но и вообще связи с общественными вопросами, ставившимися «духом времени» и остро волновавшими современников, — видели критики-шестидесятники коренной недостаток Фета. Все это знаменовало окончательный разлад между Фетом и «духом времени».

Уход от неудовлетворяющего реального мира в мир, созда­ваемый искусством, от борьбы со злом, от «битв», в эстетиче­скую созерцательность — все это типичные черты того типа литературного романтизма, который Горький называл «пас­сивным» и родоначальником которого у нас был Жуковский. В лирике Фета, несомненно, имеются родственные Жуковско­му черты, возникшие в результате как исторической преемст­венности, так и типологических совпадений. Но имеется и существеннейшее между ними различие.

В идеальном мире лирики Фета, в противоположность Жу­ковскому, нет ничего мистически-потустороннего. Извечным объектом искусства, считает Фет, является красота. Но эта красота не «весть» из некоего нездешнего мира, это и не субъ­ективное приукрашивание, эстетическая поэтизация действи­тельности — она присуща ей самой. «Мир во всех своих частях равно прекрасен, — утверждает Фет. — Красота разлита по всему мирозданию и, как все дары природы, влияет даже на тех, которые ее не сознают, как воздух питает и того, кто, быть может, и не подозревает его существования. Но для художни­ка недостаточно бессознательно находиться под влиянием красоты или даже млеть в ее лучах. Пока глаз его не видит ее ясных, хотя и тонко звучащих форм, там, где мы ее не видим или только смутно ощущаем, — он еще не поэт… Итак, поэти­ческая деятельность, — заключает Фет, — очевидно, слагает­ся из двух элементов: объективного, представляемого миром внешним, и субъективного, зоркости поэта — этого шестого чувства, не зависящего ни от каких других качеств художни­ка. Можно обладать всеми качествами известного поэта и не иметь его зоркости, чутья, а следовательно, и не быть поэтом… Ты видишь ли, или чуешь в мире то, что видели или чуяли в нем Фидий, Шекспир, Бетховен? «Нет». Ступай! Ты не Фи­дий, не Шекспир, не Бетховен, но благодари бога и за то, если тебе дано хотя воспринимать красоту, которую они за тебя под­слушали и подсмотрели в природе».

Представлению о «красоте» как о реально существующем элементе мира, окружающего человека, Фет остается верен до конца. «Целый мир от красоты \ От велика и до мала», — чита­ем в одном из позднейших его стихотворений, примыкающих к периоду «Вечерних огней». И в этом отношении Фет идет не за Жуковским, а за Пушкиным, во всеохватывающем творче­стве которого среди бесчисленных семян и побегов, прорас­тающих в последующей русской литературе, есть и несомненное и по-своему весьма значительное «фетовское» зерно.

Сладостен зов мне глашатая медного!

Мертвые что мне листы!

Кажется, издали странника бедного

Нежно приветствуешь ты.

О блеске, силе, остроте, глубине и одновременно поэтично­сти ума Фета свидетельствуют и его критические статьи и об­разцы его художественной прозы. И все это интеллектуальное богатство, все напряжение воли, все силы души он обратил на достижение поставленной цели, идя к ней всеми путями, не различая добра и зла, жертвуя своей идее-страсти всем самым близким и дорогим.