СТАРУХА СОВАЖ. Осенью рассказчик приехал в Вирелонь, где не был целых пятнадцать лет, к приятелю по имени Серваль, чтобы поохотиться вместе с ним. Вире­лонь — один из бесконечно любимых им уголков Франции: «…есть знакомые ручейки, леса, пруды, холмы, о которых вспоминаешь с нежностью и уми­лением, как о радостных событиях. Бывает даже, что увидишь один только раз в погожий день какой-нибудь перелесок, или обрыв, или фруктовый сад, осыпанный цветом, и возвращаешься к ним мыслью и хранишь их в сердце…» В Вирелони ему была мила вся местность, «усеянная рощицами, пересечен­ная ручейками, что вьются по земле, как кровеносные жилки».

Однажды на охоте он шагал за своими собаками, рыскавшими впереди, а Серваль обследовал в ста метрах вправо поле люцерны. Обогнув кустарник на границе Содрского леса, рассказчик увидел разрушенную хибарку. В по­следний раз он видел ее в 1869 году, но тогда это был опрятный, увитый вино­градом домик. Ему даже припомнилось, как старуха хозяйка угостила его в этой хижине стаканом вина, а Серваль попутно рассказал ему историю обитателей этого дома — семьи Соваж (франц. Sauvage означает дикий.) Муж хозяйки, старый браконьер, был убит жандармами, а ее сын, рослый, сухопа­рый малый, тоже браконьерствовал и слыл лютым истребителем дичи.

Рассказчику захотелось узнать, что случилось с хозяевами домика. Сер­валь рассказал, что, когда была объявлена война, Соваж-младший, которо­му тогда исполнилось тридцать три года, пошел волонтером, оставив мать одну в доме. Старуха осталась совсем одна, вдали от деревни, у самой опуш­ки леса. Правда, она была не из пугливых, одной породы с мужем и сыном: «крепкая старуха, высокая и костлявая».

Старуха Соваж продолжала обычную жизнь в уединенном домике, ко­торый вскоре замело снегом. «Раз в неделю она являлась в деревню купить мяса и хлеба, а затем возвращалась домой. Поговаривали о волках, и она выходила с ружьем сына за плечами, ржавым, с истертым прикладом; лю­бопытное зрелище представляла собой эта рослая, чуть сутулая старуха, когда она крупным шагом не спеша шествовала по снегу, а ствол ружья виднелся из-за черного чепца, который покрывал ее голову и прятал от по­сторонних глаз седые волосы».

Когда в деревню пришли пруссаки, их разместили по домам соответ­ственно доходам хозяев. Старуху считали довольно богатой, и к ней посе­лили четверых немцев, «статных малых, белотелых, с белокурыми бородами, голубыми глазами, упитанных, несмотря на тяготы похода, и вполне миро­любивых для победителей». Очутившись на постое у старой женщины, они старались по мере возможности избавить ее от хлопот.

По утрам, пока они плескались у колодца, старуха Соваж готовила по­хлебку. Затем они убирали и подметали кухню, кололи дрова, чистили картофель, стирали белье — «словом, хлопотали по хозяйству, как четыре примерных сына вокруг матери». Каждый день старуха, беспокоясь о судь­бе сына, спрашивала у своих постояльцев, не знают ли они, куда девался двадцать третий пехотный французский полк. Им была понятна ее тоска и тревога, ведь у них дома тоже остались матери, и поэтому они всячески ухаживали за ней. О немцах старухи Соваж в деревне даже говорили: «Вот уж кому повезло!» Сама она тоже благоволила к своим постояльцам.

Однажды утром, когда старуха была дома одна, деревенский почтальон принес ей письмо трехнедельной давности. В нем сослуживец сына сообщал, что ее Виктор погиб страшной смертью: пушечное ядро разорвало его по­полам.

Старуха не заплакала, «она сидела неподвижно, настолько потрясенная и ошеломленная, что даже не чувствовала боли. …Потом мало-помалу слезы подступили к глазам и скорбь хлынула в сердце». Ее терзали мысли о том, что больше никогда она не поцелует Своего мальчика, и представлялась страшная картина смерти сына.

Когда пруссаки вернулись, она «встретила их спокойно, и лицо у нее было обычное,— глаза она успела тщательно вытереть. Немцы весело смея­лись в восторге от того, что принесли жирного кролика, без сомнения кра­деного, и знаками показывали старухе, что нынче удастся вкусно покушать». Она принялась готовить завтрак, но когда дело дошло до кролика, то убить его у нее не хватило духа, хотя раньше она делала это спокойно. Тогда один из солдат прикончил кролика ударом кулака в затылок. Старуха Соваж «содрала шкурку с окровавленного тельца; но вид крови, которая сочилась ей на руки, теплой крови, которая постепенно остывала и свертывалась, приводил старуху в дрожь; ей все виделся ее мальчик, разорванный пополам и тоже окровавленный, как это животное, еще не переставшее содрогаться». Всё же она села за стол вместе с немцами, но не могла проглотить ни кусоч­ка. «Они сожрали кролика, не обращая на нее внимания. Она молча искоса глядела на них, и в голове ее зрел план, но лицо было так невозмутимо, что они ничего не заметили».

Неожиданно она стала спрашивать, как их зовут, и даже заставила за­писать на бумажке все имена вместе с домашними адресами, сложила бумаж­ку и спрятала в карман, где лежало письмо с извещением о смерти сына.

После завтрака старуха принялась таскать сено на чердак, где ночевали немцы, объяснив, что так им будет теплее. С их помощью получилось нечто вроде комнаты, выложенной сеном, душистой и теплой, где им будет спать­ся на славу.

За обедом старуха опять ничего не ела, заявив, что у нее колики. Затем она разожгла огонь, чтобы согреться, а четверо немцев взобрались на ночь на чердак. Как только люк захлопнулся, старуха убрала лестницу, бесшумно от­крыла наружную дверь и натаскала со двора полную кухню соломы, подо­жгла ее, вышла во двор и стала наблюдать. «Резкий свет вмиг озарил внутрен­ность хибарки, и сразу же там запылал чудовищный костер, … пламя которого било в узкое оконце и падало ослепительным отблеском на снег». С чердака раздавались душераздирающие вопли ужаса и смертной тоски. Когда потолок рухнул, гигантский вихрь огня поднялся к небу; и слышно было только, как гудит пожар, трещат стены и рушатся стропила.

Вдали зазвонил колокол. Старуха Соваж стояла неподвижно перед своим разрушенным жилищем и «в руках держала ружье сына,— на случай, если бы кто-нибудь из немцев выбежал. Убедившись, что все кончено, она швырнула ружье в огонь. Раздался взрыв».

Сбежались люди. Старуху застали сидящей на пне, спокойную и удо­влетворенную. Немецкий офицер, говоривший по-французски, спросил ее, где постояльцы, тогда она протянула костлявую руку к багровой груде гас­нущего пожарища и ответила твердым голосом: «Там, внутри!» — и добави­ла, что сама подожгла дом. Люди не поверили ей, тогда она рассказала все, как было, от получения письма до последнего вопля людей, сгоревших вме­сте с ее домом. Бумажку с адресами немцев она протянула офицеру со словами: «Напишите, как это случилось, и не забудьте рассказать их роди­телям, что сделала это я, Виктуар Симона по прозвищу Соваж!»

Старуху схватили и поставили к стене ее дома, выстроив напротив нее двенадцать солдат, она поняла и ждала не шевелясь. Прозвучала команда, за ней тотчас грянул залп. Старуха не упала, «она села, как будто у нее под­косились ноги». Когда прусский офицер подошел к ней, то увидел, что в судорожно сжатой руке она держала письмо о смерти сына.

В отместку немцы разрушили тогда дом в поместье Серваля. Рассказчик подумал о матерях сгоревших в хижине немцев и о жестоком геройстве другой матери и поднял с земли еще черный от копоти камешек.