Сталинское время через призму поэзии. Ещё не пришло время, когда творчество А. Т. Твардовского будет по-настоящему понято и осмыслено. Понять А. Твардов­ского — это понять трагическую судьбу целого поколения людей, которые искренне восприняли революционные перемены Октяб­ря, которые честно трудились на стройках пятилеток, которые верили в коммунизм и которые в конечном счёте прозревали и про­зрели по мере того, как перед ними раскрывались все ужасы то­талитарного режима. Личность А. Твардовского глубоко траги­ческая. Твардовский не избежал общей печальной участи — необ­ходимости восхвалять «отца народов», воспевать все великие и страшные переломы. Многое современникам стало ясным и по­нятным после публикации воспоминаний И. Т. Твардовского и осо­бенно А. Солженицына («Бодался телёнок с дубом»).

Говорят, «поэты в России рождались с дантесовской пулей в груди». Писатели и поэты погибали на войне, погибали в ла­герях ГУЛАГа, но погибали и в «мирных» условиях, как А. Твар­довский и Б. Пастернак. Достаточно вспомнить редакторскую деятельность А. Твардовского в «Новом мире», чтобы понять справедливость этих слов. Ведь недаром существует такое по­нятие как «Новый мир» Твардовского», когда редактор буквально сражался за каждую строчку правдивых слов о жизни родной страны. Ведь именно А. Твардовский опубликовал «Районные будни» В. Овечкина, знаменовавшие новый взгляд на судьбы русской деревни. Именно Твардовский опубликовал повести никому тогда не известного писателя, бывшего политзаключён­ного А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и «Матрёнин двор».

Поэму «За далью даль» Твардовский начал писать в конце 40-х годов. Большая часть поэмы посвящена описанию необозри­мых русских просторов, её богатств, судьбам людей, их героичес­кому труду и мужеству. В главе «На Ангаре» перед глазами чита­теля предстают впечатляющие картины торжества созидания, творческого порыва многонационального трудового коллектива:

«Тут был порыв души артельной,

Самозабвенный, нераздельный, —

В нём все слилось — ни дать, ни взять:

И удаль русская мирская,

И с ней повадка заводская,

И строя воинского стать,

И глазомер, и счет бесспорный,

И смётка делу наперёд.

Ты здесь — венец красы земной,

Моя опора и защита

И песнь моя — народ родной!»

Глава «Так это было», посвященная Сталину и его делам, где появляются антисталинские нотки, была написана несколько поз­же. Здесь проявляется та трагическая раздвоенность, которая была характерна для честных людей того периода: неприятие сталин­ских преступлений и попытка отделить его от строя. Автор с бес­пощадной искренностью рассказывает, как безудержно просла­влялся вождь, как «он мог на целые народы обрушить свой вер­ховный гнев», как, чтобы возвысить себя, Сталин приказывал возводить всё новые и новые стройки, по сути разорявшие народ.

Поэт честно признаётся и объясняет:

«И кто при нём его не славил,

Не возносил — найдись такой!»

Поэт ещё не полностью осознал трагедию, непоправимость совершённого Сталиным. Ему ещё кажется, что «И в нашей книге золотой

Нет ни одной такой страницы,

Ни строчки, даже запятой,

Чтоб нашу славу притемнила,

Чтоб заслонила нашу честь».

Поэма «Тёркин на том свете» была задумана и написана автором после войны, но долгое время не публиковалась и была в опале. Но при всём этом её стремились прочесть очень многие, так как главным героем поэмы был тот же Василий Тёркин, который так полюбился читателям, которому читатели так безгранично верили. В поэме очень едко высмеивается и сам вождь и, главное, система, им созданная. Мы видим не только убогость и ненужность казарменно-бюрократической системы, но и явную её антигуманистическую направленность. Мы видим разделение общества на категории, секретность, попытки отде­лить нашу систему от всего мира стеной, полную обюрокраченность: «Наш тот свет организован С полной чёткостью во всём:

Распланирован по зонам,

По отделам разнесён».

Поэма «По праву памяти» была написана в 1966—69 гг., но впер­вые опубликована в 1987 г. в журналах «Знамя» и «Новый мир». Это поэма об ответственности писателя перед грядущими поколениями.

«Давно отцами стали дети,

Но за всеобщего отца

Мы оказались все в ответе,

И длится суд десятилетий,

И не видать ещё конца».

Поэт хочет честно, ничего не утаивая, рассказать молодым («Нет, все былые недомолвки домолвить ныне долг велит»), как горько и тяжело было «без вины виноватым», как уродовалась личность под гнётом всеобщего террора, как вынуждали детей отказываться от родителей («Отринь отца и мать отринь»), как провоцировалось предательство и доносительство («Предай в пути родного брата и друга лучшего тайком», |«И лжесвидетельствуй во имя, и зверствуй именем вождя»), как людей кнутом и пряником загоняли в рабство.

Чёткость и афористичность языка делает всё сказанное особенно впечатляющим:

«…Кому с графой не повезло, —

Для несмываемой отметки

Подставь безропотно чело,

Чтоб со стыдом и мукой жгучей

Носить её — закон таков,

Быть под рукой всегда — на случай

Нехватки классовых врагов».

Твардовский пытается объяснить, почему народ хранил «без- молвье перед разгулом недобра», «рукоплескал всем приговорам, каких постигнуть не дано», «превозносил отца народов»:

«И грубо сдвоив имена,

Мы как одно их возглашали

И заносили на скрижали,

Как будто суть была одна».

Время вносит свои коррективы в понимание того, что произош­ло в нашей стране. Но «голос памяти правдивой» поможет нам* заглянуть в будущее («Кто прячет прошлое ревниво, тот вряд ли с будущим в ладу…»), предостережёт от ошибок.

Поэма звучала двойным обвинением: и тем, кто творил злоде­яния, и тем , кто старается вытравить память о них.

«Одна неправда нам в убыток, и только правда ко двору!» Как актуально звучат эти строки сегодня, обращённые к нам — кто «из другого поколенья».