Сны — грандиозный сериал подсознания.

Ванда Блоньская

Сон Татьяны — эпизод, который обыкновенно с трудом поддается комментарию. В самом деле, за­чем внутри вполне реалистической «энциклопедии русской жизни» (В. Белинский) потребовался такой странный, так явно и резко выпадающий из «нор­мального» повествования «сон Татьяны»?

Сон этот прочитывается и по языческому, и по христианскому символическому словарю, но неоди­наково. С позиции язычества сон, сновидение — это всегда перемещение в иномирие. В таком смысле для язычества сны не менее реальны, чем повседневная явь, — скорее более, ибо они обязательно вещие, про­роческие, как раз потому, что они переносят героев в повышенно значимое пространство. По всем зако­нам языческой пространственной символики иноми­рие во сне Татьяны представлено дремучим лесом, его центр (средоточие его сил) — лесной избушкой (ср. с избой Бабы Яги), его граница — ручьем (река как граница двух миров).

Проводник Татьяны в это иномирие, медведь, — то­же традиционный хозяин лесного царства не только в славянской, но и во всей индоевропейской мифоло­гии.

Для христианства — в высшем, абсолютном пони­мании — нет иномирия зла, нет и людей из этого ино- мирия зла, лишь духовная пустота, зона отсутствия света и добра, его вселенская «тень». У зла нет и быть не может своего, законного, постоянного места в ми­роздании: зло коренится в мире духовном, в душе че­ловека.

При этом ни один человек не имеет «злой души» (как скажет Пушкин даже о старухе графине из «Пи- новой дамы»). Но человек может исказить, извратить природу своей души, если сделает из нее игралище страстей и эгоизма.

Темный лес Татьяниного сна и делается символи­ческим «пейзажем души» Онегина: ее потаенных «мрачных бездн», ее нравственного хаоса с демони­ческими чудовищами-страстями, ее эгоистического холода. Внешне в быту, в жизни Онегин, светский щеголь, скучающий в деревне столичный житель, может казаться «очень мил». Духовные опасности, подстерегающие героя, на бытовом языке невырази­мы, бытовым зрением невидимы. И эротическое на­важдение, «тоска ночная», которая вторгается через Онегина в жизнь Татьяны, тоже есть не простая деви­ческая влюбленность, но смертельно опасное иску­шение духа. И этого тоже нельзя покамест ни уви­деть, ни прямо выразить фабульно, «реалистически», житейски.

Лишь сон Татьяны делает возможным «сошествие во ад» онегинского духовного состояния; лишь сон выводит вовне внутреннюю чудовищность этого со­стояния, его угрозу не только для героя, не только для его друга, но и для героини. В старорусской лите­ратуре был такой популярный жанр: прижизненные «хождения по мукам» загробия. Сон Татьяны именно и вводит в новоевропейский, вполне «циви-лизован­ный» роман в стихах старинный полуфольклорный жанр, а тем самым и христианскую духовную тради­цию, этот жанр породившую.

Теперь понятно, отчего композиционно иномирие попадает в литературные тексты чаще всего на силь­ных, особо отмеченных позициях: завязке действия или его кульминации.

Как бы затейливо ни складывалась фабула произ­ведения, ее настоящая цель и смысл, предназначе­ние всех событий, суть и расстановка всех основных ее участников проявляются именно там, в иномирии: месте встречи с судьбой, которое определено вековы­ми символическими традициями и изменить которое воистину нельзя.