СЛУХИ И СПЛЕТНИ КАК ДВИЖУЩАЯ СИЛА. С первых страниц комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» перед нами предстает живая картина московского общества 1820-х годов, с отличавшим его невежеством и полным отсутствием глу­боких интересов и стремлений. Праздная жизнь Москвы вся запол­нена балами, обедами и всевозможными разорительными затеями.

В этом обществе пышно расцветают сплетни и пересуды. Вся­кий шаг, всякое слово обсуждается. Все знают господа друг о дру­ге, и потому очень боятся общественного мнения, потому так зави­сят от него. Внешне все должно быть пристойно. На том и дер­жится московское общество, где правят лицемерие и злословие, где «ругают везде», но «всюду принимают».

Молчалин при первой же встрече с Чацким сообщает, что мос­квичи удивлялись и даже жалели его, узнав, что ему «не дались чины». «Татьяна Юрьевна рассказывала что-то… с министрами про вашу связь, потом разрыв…», — говорит он. А Чацкий искрен­не удивлен такой «заботой» со стороны женщины, с которой ни­когда не встречался и даже не был знаком. Затем Платон Миха­лыч рекомендует ему Загорецкого: «… человек он светский, отъяв­ленный мошенник, плут… при нем остерегись: переносить горазд и в карты не садись: продаст».

Затем Чацкий встречается со Скалозубом, и тот сообщает ему свежую «весть»:

Княгиня Ласова какая-то здесь есть,

Наездница, вдова, но нет примеров,

Чтоб ездило с ней много кавалеров.

На днях расшиблась в пух, —

Жокей не поддержал, считал он, видно, мух. —

И без того она, как слышно, неуклюжа,

Теперь ребра недостает,

Так для поддержки ищет мужа.

Сколько желчи, ехидства, издевки в его словах, но при личной встрече с княгиней Ласовой он никогда не произнес бы этих слов, а, скорее всего, склонился бы перед ней в почтительном поклоне и принялся нашептывать на ушко приукрашенные слухи или сплетни о ком-то другом. Горничная Лиза метко характеризует его «та­лант» сплетника:

…Скалозуб, как свой хохол закрутит,

Расскажет обморок, прибавит сто прикрас…

Софья, возможно, готова ради своей любви пренебречь сплет­нями и слухами: «…Да что мне до кого? До них? Смешно? — пусть шутят их; досадно? — пусть бранят…», но ее возлюбленный, Мол­чалин, не готов, — он слишком зависит от общественного мнения: «Не повредила бы нам откровенность эта… Ах! Злые языки страш­нее пистолета».

Своего суждения не имеет ни безродный секретарь, ни сам хозяин. Фамусов, в образе которого отражена умственная косность и самодовольство старинного русского барства, тоже привык ду­мать, как все, повторять ходячие истории своего круга. Здесь не боятся дурных поступков, здесь боятся проявить индивидуальность и прослыть инакомыслящими: «Грех — не беда…», «Как можно против всех!» Конечно, этому обществу чужд человек умный, обра­зованный, имеющий, кроме того, свои собственные убеждения и принципы и не стесняющийся говорить правду в глаза. Софья, девушка от природы не глупая, но воспитанная по законам этого общества, думает о Чацком, который явился причиной «ужасного расстройства»: «Унизить рад, кольнуть; завистлив, горд и зол!» За этими размышлениями ее застает Г. N. и тоже заводит разговор о Чацком, интересуется, каков он после возвращения. «Он не в сво­ем уме», — раздраженно отмахивается Софья. И дальше сплетня распространяется с невероятной скоростью. Г. N. сообщает «но­вость» Г. D., тот — Загорецкому, известному сплетнику, тот — даль­ше. И вот уже все общество на все лады обсуждает «сумасшествие Чацкого», «нелепость… в голос повторяют». Сонное общество за­шевелилось, зашумело. Версии — одна нелепее другой — рожда­ются в извращенных умах: «В горах изранен в лоб, сошел с ума от раны», «записался» в «пусурманы», «переменил закон»; «С ума сошел… Да невзначай! Да так проворно!»; «По матери пошел… Покойница с ума сходила восемь раз»; «Чай, пил не по летам… шампанское стаканами тянул… Бутылками-с, и пребольшими… Бочками сороковыми»; «Ученье — вот чума, ученость — вот при­чина…» Одни «поверили глупцы, другим передают, старухи вмиг тревогу бьют — и вот общественное мненье!»

Стоит обратить внимание и на фразы старой глуховатой гра­фини, которая перевирает слова по сходным окончаниям. Но как перевирает! На слова Загорецкого: «…Чацкий произвел всю эту кутерьму», — она переспрашивает: «Как, Чацкого? Кто свел в тюрьму?» А в конце диалога заключает: «Тесак ему да ранец, в солдаты! Шутка ли! переменил закон!» Эта старушка, непри­метная на первый взгляд, выступает в роли представителя иде­ологии самодержавия. В ее лице общество выносит приговор всем, кто пытается «переменить закон» общественной жизни России.

Как только кто-то представляется московскому обществу не­желательно опасным, оно ощетинивается и показывает острые клы­ки. Никто, конечно, не поверил в сумасшествие Чацкого, но все из злости в один голос повторяют сплетню. И голос общего недобро­желательства доходит до него. К тому лее он окончательно уве­рился в нелюбви к нему Софьи, для которой единственно и явился в Москву. Сумасшедший! — вот приговор московского общества его уму, передовым взглядам и благородным порывам. Как носи­тель новых идей и убеждений он оказался вне круга их интересов, норм и правил общественного поведения, и потому вынужден бе­жать, непонятый, оболганный и оскорбленный этим обществом ханжей, с их мелкими целями и низкими стремлениями. А обще­ство? Пошумит, посплетничает, изгонит, некоторое время поволну­ется и опять успокоится.

Заслуга Грибоедова состоит в том, что он так изобразил сво­их героев, что мы видим как бы стоящие за ними социальные законы, определяющие поведение, и понимаем, что в условиях крепостнического общества обречены на гонение всякая незави­симая мысль, всякая живая страсть, всякое искреннее чувство.