ШИНЕЛЬ. В одном департаменте служил неприметный чиновник Акакий Акакие­вич Башмачкин, «низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщи­нами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидаль­ным». Чин он имел маленький — титулярного советника, над которым, как известно, вечно подтрунивают. На день его рождения по православному календарю приходились имена довольно странные: матушке его предложи­ли назвать младенца Моккием, Соссием или в честь мученика Хоздазата. Перевернули страницу — а там Трифилий, Дула и Варахсий. Решили назвать в честь отца Акакием.

В департаменте он служил давно и всё в одной должности «чиновника для письма». Ему не оказывалось никакого уважения, начальники обходи­лись с ним «холодно-деспотически», сторожа даже не глядели на него, «как будто бы через приемную пролетела простая муха». Молодые чиновники посмеивались над ним, отпускали шутки, но Акакий Акакиевич только про­износил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» Служил он мало сказать ревностно — нет, он служил с любовью: «там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир». Выписывая осо­бенно любимые буквы — «буквы фавориты*, он даже причмокивал от удо­вольствия. Однажды какой-то добрый начальник, желая вознаградить Акакия Акакиевича за долгую службу, приказал дать ему работу поважнее, чем простое переписывание,— «дело состояло только в том, чтобы переме­нить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в тре­тье». Это так утомило Акакия Акакиевича, что он попросил лучше дать ему переписать что-нибудь.

Ничего, кроме службы, для него не существовало. Одет он был кое-как, к мундиру вечно что-нибудь прилипало, «сенца кусочек или какая-нибудь ниточка», ел он, совершенно не замечая вкуса еды, ел «с мухами и со всем тем, что ни посылал Бог на ту пору». Все мысли его были о ровных строчках, и «если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на середине улицы». Акакий Акакиевич был вполне доволен судьбой: написавшись всласть (уже дома, для своего удовольствия), он ложился спать, улыбаясь при мысли о завтрашнем дне.

Так и прожил бы Акакий Акакиевич до глубокой старости, если бы не одно бедствие. Есть в Петербурге враг всех тех, кто, как Башмачкин, по­лучает всего четыреста рублей жалования в год, враг этот — северный мороз. С недавних пор стал чувствовать Акакий Акакиевич, что спина его уж боль­но мерзнет. Осмотрев свою видавшую виды шинель, он увидел, что на спине она совсем истерлась и подкладка расползлась. Шинель нужно было спасать, и сделать это мог один Петрович — одноглазый портной из кре­постных, который довольно удачно починял старые чиновничьи шинели,— разумеется, когда не был пьян. Взбираясь по залитой помоями лестнице, Акакий Акакиевич решил, что не даст Петровичу за починку более двух рублей. «А я вот, к тебе, Петрович, того…— начал он. Надо сказать, что изъ­яснялся он большей частью предлогами, наречиями и такими частицами, которые никакого значения не имеют,— Шинель то, сукно…» Рассмотрев шинель на свет, Петрович вынес приговор: «Нельзя поправить: худой гар­дероб!» Как ни умолял Акакий Акакиевич, Петрович был непреклонен: кусочки ткани для ремонта найти можно, да пришить их нельзя — «дело совсем гнилое», придется шить новую шинель. «При слове “новую” у Акакия Акакиевича затуманило в глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться».

Дождавшись воскресенья, он опять отправился к Петровичу: после субботы тому нужно будет опохмелиться, Акакий Акакиевич даст ему гри­венничек, авось, портной станет посговорчивее. Действительно, после суб­боты Петрович «сильно косил глазом», гривенник с благодарностью взял, но насчет шинели остался тверд: «Извольте заказать новую».

Поняв, что без новой шинели не обойтись, Акакий Акакиевич совершен­но пал духом. За несколько лет ему удалось скопить сорок рублей; нужны были еще сорок. Он решает уменьшить обычные расходы: «изгнать упо­требление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи… ходя по улицам, ступать как можно осторожнее… чтобы не истереть скоровременно подме­ток…» Приняв решение шить новую шинель, Акакий Акакиевич сделался даже как-то живее, тверже характером, «как человек, который уже определил и поставил себе цель». Каждый месяц он наведывался к Петровичу, чтобы поговорить о шинели. Совершенно неожиданно директор назначил Акакию Акакиевичу наградных больше, чем обычно, и дело пошло скорее. Вместе с Петровичем они купили сукно, коленкор на подкладку (но такой, что лучше шелка) и кошку на воротник, которую издали всегда можно было принять за куницу (сама куница была уж очень дорога).

Петрович потрудился на славу — шинель оказалась впору. Портной был так доволен своим произведением, что даже вышел с клиентом на улицу, чтобы со стороны полюбоваться шинелью.

В департаменте все выбежали в швейцарскую смотреть шинель Акакия Акакиевича. Поздравив его, чиновники намекнули, что обновку не мешало бы «вспрыснуть». Бедный Башмачкин начал было уверять, что это совсем не новая шинель, но его выручил какой-то чиновник, сказав, что он сегодня именинник и зовет всех к себе вечером на чай. Акакий Акакиевич уже не­сколько лет не выходил вечером на улицу. Он шел, разглядывая витрины магазинов, и удивлялся всему выставленному там. Именинник «жил на большую ногу»: лестница освещалась фонарем, квартира находилась на втором этаже. В передней Акакий Акакиевич увидел шинели, среди которых были даже с бобровыми воротниками или с бархатными отворотами. Он чувствовал себя здесь неловко, не зная, куда девать руки, ноги «и всю фигуру свою». После двух бокалов шампанского ему стало немного веселее, но все равно, задерживаться здесь не хотелось.

Акакий Акакиевич шел по темному городу в веселом расположении духа, как вдруг увидел каких-то людей. «А ведь шинель то моя!» — сказал один из них. Башмачкин собрался крикнуть на помощь, но ему тут же пристави­ли ко рту кулак «величиной с чиновничью голову». С него сняли шинель, дали пинка, и он упал в снег. Рано утром Акакий Акакиевич отправился с жалобой к приставу, но тот, вместо того, чтобы принять меры, стал рас­спрашивать, отчего Акакий Акакиевич так поздно шел домой и не заходил ли он в какой-нибудь непорядочный дом. Башмачкин сконфузился, тем дело и кончилось.

В департаменте рассказ Акакия Акакиевича о грабеже тронул всех, ре­шили даже «скинуться» ему на новую шинель, но тут, как нарочно, «делали складчину» на директорский портрет и для Акакия Акакиевича собрали- сущую безделицу. Ему посоветовали обратиться «к одному значительному лицу». Бедняге с большим трудом удалось пробиться на прием к «значи­тельному лицу». Генерал, хоть и был в душе добрым человеком, привык начинать разговор с низшими тремя фразами: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?»

Акакий Акакиевич уже заранее чувствовал робость перед ним и на во­прос: «Что вам угодно?» — начал так невразумительно, с присущей ему «свободой языка» излагать суть дела, прося разыскать шинель, что генерал, разгневавшись, не только произнес свои обычные грозные фразы, но и за­топал ногами. Акакий Акакиевич не помнил, как вышел на улицу. На сле­дующий день у него началась сильная горячка. В бреду он видел то Петро­вича, который шил ему шинель с какими-то западнями для воров, то грозного генерала. Через несколько дней бедный Акакий Акакиевич умер. В департаменте только на четвертый день заметили его отсутствие, послали за ним сторожа и узнали, что Акакия Акакиевича «четвертого дня похоро­нили». На следующий день на его месте уже сидел новый чиновник…

Но история на этом не заканчивается. Вскоре по Петербургу пронеслись слухи, что у Калинкина моста стал показываться по ночам призрак — «мерт­вец в виде чиновника», который ищет какую-то утерянную шинель и сди­рает с плеч прохожих шинели, «не разбирая чина и звания». Один из депар­таментских чиновников видел привидение своими глазами и узнал в нем Акакия Акакиевича.

Что касается «значительного лица», то после ухода Башмачкина он по­чувствовал к нему какое-то сожаление, мысль о маленьком чиновнике стала даже тревожить генерала. Неделю спустя он послал узнать, нельзя ли как-то помочь этому просителю; ему донесли, что Акакий Акакиевич умер. От этой вести генерал весь день был не в духе, но к вечеру развеялся у приятеля, где собралось приятное общество.

Однажды, отправляясь к одной знакомой даме, к которой он испытывал «совершенно приятельские отношения», генерал вдруг почувствовал, что кто-то весьма крепко ухватил его за воротник. Обернувшись, он не без ужаса узнал Акакия Акакиевича. «…Рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшною могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец!

Наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек,— отдавай же теперь свою!» Генерал, не помня себя от страха, скинул шинель и приказал кучеру гнать во весь дух.

Это происшествие произвело на генерала такое впечатление, что он теперь реже стал говорить подчиненным: «Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?» С этих самых пор чиновник-мертвец больше не появлялся — видно, генеральская шинель оказалась ему впору.