План
1. Великий русский композитор.
2. Учеба в Московской консерватории.
3. Первая симфония.
4. Рахманинов и литературная среда.
5. Рахманинов-дирижер.
6. Преодоление душевного кризиса.
7. Рахманинов за границей.
Сергей Васильевич Рахманинов — великий русский композитор — родился 1 апреля 1873 г. в имении Онег Новгородской губернии, умер в Беверли-Хиллз (США) 28 марта 1943 г.
Музыкальное образование получил в Московской консерватории, где занимался как композитор (у С. И. Танеева и А. С. Аренского) и пианист (у А. И. Зилоти). Один из величайших представителей мирового пианистического искусства, замечательный дирижер, выдающийся мастер фортепианной, симфонической и вокальной музыки. Им написаны: 4 концерта и «Рапсодия на тему Паганини» для фортепиано с оркестром, 3 симфонии, 3 одноактных оперы («Алеко», «Франческа да Римини», «Скупой рыцарь»), кантата для солиста, хора и оркестра «Весна», поэма «Колокола» для солистов, хора и оркестра, симфонические произведения (среди которых «Симфонические танцы», поэма «Остров мертвых», фантазия «Утес»), фортепианные произведения (в том числе 2 сонаты, 2 цикла прелюдий, 2 цикла этюдов-картин, Вариации на тему Корелли, 2 сюиты для двух фортепиано), трио «Памяти великого художника», сонаты для виолончели и фортепиано, 71 романов и другие произведения.
Поступив осенью 1885 г. в Московскую консерваторию, Рахманинов поселился у своего педагога Н. С. Зверева, который совершенно безвозмездно принимал к себе на полный пансион нескольких талантливых мальчиков, целиком заботясь об их воспитании. В свое время пенсионером Зверева был Зилоти (будущий учитель Рахманинова). Одним из любимых учеников Зверева был А. Н. Скрябин, который одновременно с занятиями в консерватории учился в кадетском корпусе. В доме Зверева началась дружба двух прославленных художников.

Вспоминая годы, проведенные им в доме Зверева, Рахманинов рассказывал: «Этот строгий учитель совершенно преображался по воскресеньям. Его дом с полудня и до вечера был открыт для крупнейших представителей московского музыкального мира. Заходили Чайковский, Танеев, Аренский, Сафонов, Зилоти, а также профессора университета, юристы, врачи, актеры, и время проходило в беседах и музицировании. Для нас, мальчиков, самым восхитительным в этих воскресеньях было то, что Зверев не разрешал кому бы то ни было из присутствующих музыкантов прикасаться к роялю, разве только для разъяснения своих критических высказываний. Единственными исполнителями бывали мы. Наше импровизированное выступление доставляло Звереву величайшую радость».
Среди лиц, встречи с которыми сыграли особенно большую роль в судьбе юного Рахманинова, прежде всего должен быть назван Чайковский. В середине 80-х гг. известность и слава Чайковского достигли зенита. В русской музыке этого времени не было фигуры, равной ему по авторитету и популярности в самых широких слоях общества. Культ Чайковского безраздельно царил в доме Зверева и среди того музыкального окружения, в котором очутился Рахманинов. Преклоняясь перед творчеством великого мастера, он не мог не поддаться и личному обаянию Чайковского. Со своей стороны, Чайковский сумел чутко оценить выдающуюся одаренность и уже в первых незрелых композиторских опытах Рахманинова проницательно угадал задатки блестящего будущего. Рахманинов сохранил до конца своей жизни глубокую признательность к Чайковскому, постоянно подчеркивал, что именно ему он обязан своими решающими творческими успехами.
Пробыв два года в фортепианном классе Зверева, Сергей Васильевич пятнадцати лет перешел в 1888 г. на старшее отделение к профессору по классу фортепиано А. И. Зилоти. Выбор профессора для Рахманинова сделал Зверев, что не соответствовало его желанию: он очень хотел перейти к В. И. Сафонову. Но Зверев настоял на своем.
В 1889 г. Рахманинов стал посещать класс специальной теории для композиторов. Окончание этого класса открывало дорогу для композиторской деятельности.
В год перехода Рахманинова на старшее отделение на экзамене в качестве почетного члена экзаменационной комиссии был П. И. Чайковский. По предложению комиссии Рахманинов сыграл несколько вещей в форме трехчастной песни. Песни эти так понравились, что к выставленному экзаменаторами высшему баллу «5 с плюсом» Чайковский прибавил еще три крестика, окружив, таким образом, пятерку со всех сторон «плюсами».
Перейдя на старшее отделение, Рахманинов, следовательно, пошел по двум специальностям: фортепиано и специальная теория. Профессорами его были: по фортепиано — Зилоти, по контрапункту — С. И. Танеев, по фуге и свободному сочинению — А. С. Аренский.
Делая громадные успехи и по классу фортепиано, и по специальной теории, Рахманинов с каждым годом все ярче выделялся среди учеников. Он оставался, однако, отличным товарищем и охотно помогал, когда мог, более слабым ученикам. Учение его шло легко, и, кроме того, за его занятиями строго следил Зверев.
Правда, он нередко делал Рахманинову поблажки. Но однажды зимой 1889 г. Зверев не сдержался и между стариком-воспитателем и шестнадцатилетним воспитанником Рахманиновым произошла крупная ссора, которая повела к полному разрыву между ними. Рахманинов вынужден был переехать от Зверева и поселиться в семье своей тети (сестры своего отца) Варвары Аркадьевны Сатиной.
Лето этого года Рахманинов провел с Сатиными в их имении Ивановке Тамбовской губернии. Осенью, вернувшись с ними в Москву, он продолжил свои занятия в консерватории. Хотя до окончания консерватории Рахманинову оста-валось еще два года, зима 1890/91 г. оказалась для него последней.
Зилоти, поссорившись с директором консерватории Сафоновым, внезапно ушел из консерватории, а Рахманинов, не желая за год до окончания переходить к другому профессору, пришел к мысли завершить учение по классу фортепиано в ту же весну. Совет консерватории разрешил ему этот выпускной экзамен. Таким образом, восемнадцатилетний Рахманинов весной 1891 г. блестяще оканчивает консерваторию по классу фортепиано и получает диплом как пианист.
В 1897 г. произошло событие, пагубно отразившееся как па творчестве, так и на состоянии здоровья Сергея Васильевича.
15 марта в Петербурге под управлением Глазунова была исполнена Первая симфония Рахманинова, потерпевшая полную неудачу.
Вот что вспоминает Е. Ю. Жуковская, ученица и друг Рахманинова: «Как на генеральной репетиции, так и на концерте меня поразила монументальная фигура Глазунова, неподвижно стоявшего за дирижерским пультом и совершенно безучастно махавшего палочкой.
Сергей Васильевич, видимо, очень нервничал, в момент пауз подходил к Глазунову, что-то ему говорил, но вывести его из состоянии полного безразличия Рахманинову так и не удалось.
Припоминаю подробности провала симфонии, и невольно напрашивается сравнение ее с судьбой, постигшей 17 октября 1896 г. на первом представлении в Александрийском театре «Чайку» Чехова, одного из любимейших писателей Рахманинова».
Всего пять месяцев разделяло эти два события, вызвавшие озлобленную критику в прессе и в публике.
Как в Чехове, так и в Рахманинове катастрофа вызвала бурную реакцию: обоим авторам захотелось немедленно бежать из Петербурга. Чехов, как известно, не простясь ни с кем, уехал прямо в Мелихово, а Рахманинов — к бабушке Софии Александровне Бутаковой в ее имение под Новгородом. Чехов долгое время не писал пьес для театра, а Рахманинов почти на два года совершенно отошел от творчества.
Рахманинов был так предельно требователен к себе как музыкант, что болезненно подействовали на него, конечно, не газетные недоброжелательные отзывы о его симфонии. Дело в том, что в процессе работы над симфонией ему казалось, что он пошел по какому-то новому пути в своем творчестве (действительно, в симфонии было много нового по сравнению с его прежними сочинениями). Провал симфонии означал отрицание избранного им пути, это- то и вызвало столь острую реакцию.
Почти пять лет отделяют цикл фортепианных пьес, написанный незадолго до катастрофы, разыгравшейся в Петербурге 15 марта 1897 г., от окончания Второго фортепианного концерта, открывающего собой новый период интенсивной и плодотворной творческой деятельности композитора. За эти годы Рахманиновым не было создано ничего, кроме нескольких небольших пьес «проходящего», эпизодического значения.
Причиной этого затянувшегося творческого молчания была, однако, не только душевная депрессия, потеря веры в себя и в свои силы. Подойдя уже в сочинениях предшествующего периода к новым творческим рубежам, композитор нуждался в углубленном продумывании возникших перед ним задач и критическом пересмотре всего созданного ранее для того, чтобы подняться на ступень подлинно высокой художественной зрелости. Он начинает предъявлять к самому себе более строгие требования, искать новые образы и новые музыкальные средства для их воплощения. Поэтому возникающие у него творческие замыслы так долго вынашиваются им, оставаясь незавершенными в течение ряда лет.
Весной 1900 г. Рахманинов провел некоторое время в Крыму, возле Ялты. В это время в Крыму находилось много видных представителей литературно-художественного мира. В апреле приехал сюда Художественный театр. Главной целью этой поездки было желание показать Чехову его пьесы, которые писатель не смог увидеть в Москве, так как прогрессирующая болезнь легких заставляла его постоянно жить на юге.
Рахманинов бывал на спектаклях Художественного театра и раньше. Теперь он получил возможность ближе познакомиться с деятельностью этого чрезвычайно симпатичного ему по направлению театрального коллектива.
После концерта, в артистической, восторженная толпа поклонников окружила Шаляпина: никто не обращал внимания на молодого пианиста. А. П. Чехов, сидевший во время концерта в директорской ложе, войдя в артистическую, прямо направился к Сергею Васильевичу со словами:
— Я все время смотрел на вас, молодой человек, у вас замечательное лицо. Вы будете большим человеком.
Вскоре после этой встречи Рахманинов преподнес писателю партитуру своей симфонической фантазии с авторской надписью, указывающей на то, что замысел его произведения возник под впечатлением рассказа Чехова «На пути».
К осени были закончены две части его фортепианного концерта (вторая и третья), которые он исполнил 2 декабря в большом зале Благородного собрания с оркестром под управлением Зилоти.
3 сентября 1904 г. у дирижерского пульта Большого театра появился высокий худой человек с выразительным строгим лицом. Постоянные посетители
театра тотчас заметили небывалое новшество: пульт был поставлен не позади; а впереди оркестра. На этом настоял дебютант, желавший видеть перед собой не только певцов, но и оркестрантов, для того чтобы управлять всем музыкальным звучанием. И действительно, тем, кому довелось присутствовать на концертах с участием этого дирижера, казалось, что «звуки исходили не от играющих музыкантов, а рождались из его жеста, как будто его руки излучали музыку».
Секрет замечательных достижений Рахманиноза-дирижера заключался в том, что он чутко выявлял самое важное в замыслах композиторов.
Под управлением Рахманинова в Большом театре состоялись три премьеры. Двумя из них были его собственные оперы — «Скупой рыцарь» и «Франческа да Римини», а третьей — «Пан воевода» Римского-Корсакова. Рахманинов сумел настоять на постановке «Пана воеводы» в то время, когда ее автор, выступивший в 1905 г. на стороне бастующих студентов, был уволен из Петербургской консерватории царскими чиновниками, запретившими исполнять его произведения. Рахманинов добился также, чтобы в 1905 г. перед началом спектакля оркестр Большого театра исполнял «Марсельезу».
В начале 90-х гг. в квартире Н. Д. Телешова каждую среду собирался кружок молодых в то время писателей, только что входивших в известность: Вересаев, Серафимович, Бунин, в том числе был и молодой Горький. Заинтересовался кружком и Шаляпин.
Одним осенним вечером 1904 г. собралось немало народу. Шаляпин, как только вошел, сейчас же заявил шутливо:
— Братцы! Петь до смерти хочется!
Он тут же позвонил по телефону и вызвал Сергея Васильевича Рахманинова:
— Сережа! Возьми скорее лихача и скачи на «Среду». Петь до смерти хочется. Будем петь всю ночь!
Рахманинов вскоре приехал. Шаляпин не дал ему даже чаю напиться. Усадил за пианино — и началось нечто удивительное. Это было в самый разгар шаляпинской славы и силы. Он был в необычайном ударе и пел действительно без конца. На него нашло вдохновение. Никогда и нигде он не был так обаятелен и прекрасен, как в этот вечер. Даже сам несколько раз говорил:
— Сегодня меня здесь послушайте, а не в театре!
Шаляпин разжигал Рахманинова, а Рахманинов задорил Шаляпина. И два этих великана, увлекая друг друга, буквально творили чудеса. Это были уже не музыка и пение в общепринятом значении — это была высшая степень вдохновения двух великих артистов.
Рахманинов был тоже в это время выдающимся и любимым композитором. С молодых лет одобряемый Чайковским и много воспринявший от общения с Римским-Корсаковым, он считал, что в период дружбы с Шаляпиным пережиты им самые сильные, глубокие и тонкие художественные впечатления, принесшие ему огромную пользу.
Телешов Н. Д. (1867-1957) — русский советский писатель. Организовал в 1899 г. кружок «Среда». Мемуары «Записки писателя» (1953).
В большой комнате, освещенной только одной висячей лампой, сидят гости Телешова и все глядят в одну сторону, туда, где за пианино видна черная спина Рахманинова и его гладкий стриженый затылок. Локти его двигаются быстро, тонкие длинные пальцы ударяют по клавишам. А у стены, лицом к гостям, — высокая, стройная фигура Шаляпина.
Рахманинов умел прекрасно импровизировать, и когда Шаляпин отдыхал, он продолжал свои прекрасные экспромты, а когда отдыхал Рахманинов, Шаляпин сам садился за клавиатуру и начинал петь русские народные песни. Затем они вновь соединялись, и необыкновенный концерт продолжался далеко за полночь. Тут были и самые знаменитые арии, и отрывки из опер, прославившие имя Шаляпина, и лирические романсы, музыкальные шутки и вдохновенная, увлекательная «Марсельеза».
Летом 1909 г. Рахманинов написал свой целомудренный Третий концерт для фортепиано с оркестром. Начало его прозвучало занимательно: вместо величаво и гордо вздымающегося разлива музыки, как это было во Втором концерте, тут скромно, по-моцартовски, тепло и проникновенно запевает свою тему одноголосно рахманиновское фортепиано. Тема, словно бы лишенная стимулов к росту, как те осенние цветы, о которых Пушкин сказал:
Цветы последние милей
Роскошных первенцев полей…
Пробудив своей печальной темой Третьего концерта то, что Пушкин назвал «унылыми мечтаньями», Рахманинов с колоссальным размахом и силой преодолел эти «реквиемные (в смысле поисков душевного покоя) настроения». Третий концерт рождается словно из краткой исповеди одинокой души, разрастаясь в песнь души и поиски места для себя в окружающей действительности. Ритм утверждает жизнеспособность рахманиновской музыки, внушая ей волю и душевный строй, а не покой безмятежности: тут коренное, рахманиновское идейное становление. Рахманинов не боится в своих медлительных симфонических раздумьях манящей ласки покоя, но лишь как момента, а не цели. Цель — это воля к жизни, развитию, действию.
Так бывало и на жизненном пути композитора: не раз образовывались лагуны, паузы творчества, когда полученные от жизни удары потрясали его нервную систему и обрывали творческую линию. А потом всегда следовало восхождение.
Живые силы внутреннего творческого ритма укрепляли Рахманинова и помогали ему преодолевать душевный кризис.
Октябрьская революция застала Рахманинова за переделкой Первой симфонии. Многие в то время считали, что переворот в России временный. Рахманинов же думал, что это конец старой России и что ему как артисту ничего другого не остается, как покинуть родину. Он говорил, что жизнь для него без искусства бесцельна, что с наступлением ломки всего строя искусства как такового быть
не может и что всякая артистическая деятельность прекращается в России на многие годы. Поэтому он воспользовался пришедшим неожиданно из Швеции предложением выступить на концерте в Стокгольме. В последних числах ноября 1917 г. Рахманинов навсегда покинул Россию.
Из воспоминаний С. Т. Коненкова
Впервые мы познакомились в 1925 г. в Нью-Йорке, когда Шаляпин устроил прием для артистов Московского Художественного театра, гастролировавшего в то время в Америке.
В толпе гостей я не сразу заметил Рахманинова. Он стоял, прислонившись к колонне, незаметно, особняком от всех, и, видимо, чувствовал себя одиноко. Я подошел к нему, и мы разговорились. Сергей Васильевич был скромен до застенчивости. О чем бы мы ни говорили, он все время отводил разговор от себя.
… Вскоре я начал делать портрет Сергея Васильевича. Рахманинов был очень высок ростом, и, входя в комнату, он всегда наклонялся в дверях. У него был чуть приглушенный, низкий голос, большие, но очень мягкие и нежные руки. Движения его были спокойны, неторопливы: он никогда не двигался и не говорил резко. У него были правильные черты лица: широкий выпуклый лоб, вытянутый, чуть с горбинкой нос, глубокие лучистые глаза. Он был всегда коротко острижен. Лицо его всегда поражало своим глубоким возвышенным выражением и особенно хорошело и преображалось, когда Сергей Васильевич смеялся, а он умел смеяться так искренне и заразительно.
…В перерывах между сеансами мы пили чай и беседовали, и мысли Сергея Васильевича неизменно возвращались к родине. Мы заговорили об имении Рахманинова в Швейцарии, на берегу озера, и почти сразу незаметно перешли к… Ильмень-озеру — на родине Рахманинова, в Новгородской земле.
Рахманинов мучительно тосковал по родине, и сознание совершенной им ошибки с годами все больше угнетало его. Ощущение родины всегда жило в нем, никогда не угасая. Он жадно интересовался всем, что приходило из Советского Союза, и его интерес к своей обновленной родине был искренен и глубок. Это сказалось и в постепенном (после 10 лет творческого молчания) возрождении творчества Сергея Васильевича, создавшего в тридцатые годы такие сочинения, как «Русские песни», «Рапсодия на тему Паганини».
Любовь к родине никогда не остывала в Рахманинове, и не об этом ли говорит прекрасная, человечнейшая музыка великого русского композитора? У Рахманинова «каждая нотка — русская».