Русский солдат Швейк. «Если все читать, жить некогда», — твердят наши сограж­дане, утомленные обилием интересных публикаций. И все же появление в журналах прозы Владимира Войновича не про­шло незамеченным. Многие ждали этого события, особенно предвкушая выход в свет романа о солдате Чонкине. Вопреки всем запретам, похождения русского Швейка, по воле случая вступившего в борьбу с неким «Учреждением», давно получи­ли известность в литературных кругах.

Сатира Войновича заслуживает подхода серьезного и не­предвзятого. Перед нами проза мастера, умеющего оригиналь­но использовать и сочетать элементы разных литературных традиций.

Войнович пишет о людях, условиями тотального режима превращенных в озлобленную, запуганную и жадную толпу. И следует заметить: у него эти люди подчас действуют в ситуаци­ях, повторяющих самые героические и трогательные колли­зии мировой классики, русской классики и фольклора. Вот два примера, хотя их гораздо больше. Недотепа Чонкин, по­сланный в село Красное стеречь останки разбитого самолета и в суматохе начала войны забытый на этом никому не нужном посту, на свой лад переживает все приключения сказочного простака Иванушки. Смирный и доверчивый, Чонкин берет верх над врагами, казалось, неуязвимыми — капитаном Ми­лягой и его подручными. Бездомный, он обретает кров и доб­рую подругу Нюру. Презираемый, получает в финале невиданную награду — орден из генеральских рук. Но тут и сказке конец: орден у него тотчас отбирают, а самого тащат в кутузку. Этот эпизод не что иное, как пародия на одну из сцен романа В. Гюго “Девяносто третий год” с его торжественными размышлениями о путях истории и трагизме человеческой судьбы. Ироническая проза Войновича ориентирована и на эти проблемы. За плечами низкорослого красноухого Вани Чонкина много литературных предков.

Секрет замысла в том, что Чонкин, вопреки своей невзрач­ности и лукавым авторским замечаниям, герой отнюдь не на­родный. В густонаселенном мире романа, где жестоко извращены понятия достоинства, чести, долга, любви к Оте­честву, еще живо одно человеческое чувство — жалость. Она живет в груди Чонкина, худшего из солдат своего подразделе­ния, сожителя почтальонши Нюры, главаря мифической бан­ды, взявшей в плен людей Миляги и разгромленной полком под командованием свирепого генерала Дрынова.

Объявленный государственным преступником, Чонкин да­лек от вольномыслия. Он и вождя чтит, и армейский устав ува­жает, да так, что готов лечь костьми, охраняя вверенный ему металлолом. Только беспощадности, популярной добродетели тех лет, Чонкину Бог не дал. Он всех жалеет: Нюру, и своих пленников, и кабана Борьку. Даже Гладышева, который пы­тался его застрелить, Чонкин пожалел, за что и поплатился. Наивному герою Войновича невдомек, что доброе сердце — тоже крамола. Он со своим даром сострадания воистину враг государства «и лично товарища» Миляги, Дрынова, Сталина.

Кстати, Сталин лично в романе не присутствует. Это своего рода волшебное слово из тех, что в мире страха и обмана зна­чит больше, чем реальность. Если в начале времени «Слово было Бог», то здесь, изолгавшееся и обездушенное, оно пред­стает как мелкий шкодливый бес, чья прихоть самовластно распоряжается судьбами персонажей.

Роман построен так, что слово становится причиной всех ре­шающих поворотов действий. Чонкин по наущению стервеца Самушкина задает политруку роковой вопрос: «Верно ли, что у Сталина две жены?» Плечевой распространяет гнусную сплетню о Нюре. Гладышев строчит донос на соседа. Сотруд­ники органов, предвкушая расправу над старым сапожником Моисеем Соломоновичем, с ужасом обнаруживают, что фами­лия их жертвы — Сталин. Миляга в минуту растерянности не­впопад выкрикивает: «Да здравствует товарищ Гитлер!» Жизнь и смерть героев романа зависят от слова, прозвучавше­го или написанного, недослышанного или перевернутого. От слова, которое на глазах утрачивает свой первоначальный де­йствительный смысл.

Наблюдательность писателя остра, но и горестна, ирония не дает повода забыть, что его персонажи — это оболваненные, обездоленные бедолаги, живущие словно в бредовом сновиде­нии, мучаются по-настоящему. Войнович неистощим в изо­бражении комических ситуаций, но слишком сострадателен, чтобы смешить. И сегодня мы читаем Войновича иначе, не только смеемся над героями, но и плачем над ними.