Романтичные босяки. У Горького предельно яркое, истинно-художественное да­рование, которого не решаются отрицать самые злые ненави­стники его. Основные свойства его таланта: замечательная наблюдательность и колоритность, заражающая читателя све­жесть восприятия, высокое развитие чувства природы, перво­степенная меткость афоризма. Наблюдательность Горького особого рода: он никогда не тонет в реалистических мелочах, схватывая немного, но зато самые основные черты. Отсюда за­мечательная сжатость: лучшие вещи Горького очень невели­ки, это все очерки от 20 до 60 страниц. В связи с даром чрезвычайно сгущенного творчества находится и удивитель­ная колоритность Горького. Жизнь сера, а русская в особенно­сти; но зоркий глаз Горького скрашивает тусклость обыденщины. Полный романтических порывов, Горький су­мел найти живописную яркость там, где до него видели одну бесцветную грязь, и вывел пред изумленным читателем целую галереютипов, мимо которых прежде равнодушно проходили, не подозревая, что в них столько захватывающего интереса. Горькому «новы все впечатления бытия»; это сообщает силу его лиризму и дает ему душевный подъем.

Неизменно воодушевляет Горького природа. Почти в каж­дом из удачных рассказов его есть прекрасные и чрезвычайно своеобразные описания природы. Это — не обычный пейзаж, связанный с чисто эстетической эмоцией. Как только Горький прикасается к природе, он весь поддается очарованию велико­го целого, которое ему всего менее кажется бесстрастным и равнодушно-холодным. В какой бы подвал судьба ни заброси­ла героев Горького, они всегда подсмотрят «кусочек голубого неба». Чувство красоты природы — особенно яркое и манящее в «Коновалове» и «Мальве» — захватывает Горького и его ге­роев тем сильнее, что эта красота — самое светлое из доступ­ных босяку наслаждений. Стремление Коновалова к бродяжеству имеет основой желание видеть новое и «красоту всякую». Любовь к природе у Горького совершенно лишена сентиментальности; он изображает ее всегда мажорно, приро­да его подбодряет и дает смысл жизни. «Максим, давай в небо смотреть», — приглашает Коновалов автора, и они ложатся на спину и часами созерцают «голубую бездонную бездну». Оба они сливаются в одном чувстве «преклонения перед невырази­мо ласковой красой природы». При таком глубоком отноше­нии к красоте эстетизм Горького не может ограничиться сферой художественных эмоций. Как это ни удивительно для «босяка», но Горький через красоту приходит к правде.

В пору почти бессознательного творчества Горького, в са­мых ранних вещах его — «Макаре Чудре», «Старухе Изер- гиль», — искренний порыв к красоте отнимает у «марлинизма» Горького главный недостаток всякой вычурно­сти — искусственность. Конечно, Горький — романтик; но в этом главная причина, почему он так бурно завоевал симпатии изнывшего от гнета строя обыденщины русского читателя. Заражала его гордая и бодрая вера в силу и значение личности, отразившая в себе один из знаменательнейших переворотов русской общественной психологии. Горький — органический продукт и художественное воплощение того индивидуалисти­ческого направления, которое приняла европейская мысль по­следних 20-25 лет.

Прилив общественной бодрости, которым знаменуется вто­рая половина 90-х годов, получил свое определенное выраже­ние в марксизме. Горький — пророк его или, вернее, один из его создателей: основные типы Горького создались тогда, ко­гда теоретики русского марксизма только что формулировали его основные положения. Кардинальная черта марксизма — отказ от народнического благоговения пред крестьянством — красной нитью проходит через все первые рассказы Горького. Ему, певцу безграничной свободы, противна мелкобуржуаз­ная привязанность к земле. Устами наиболее ярких героев сво­их — Пыляя, Челкаша, Сережки из «Мальвы» — он не стесняется даже говорить о мужике с прямым пренебрежени­ем.

Один из наиболее удачных рассказов Горького, «Челкаш», построен на том, что романтичный контрабандист Челкаш — весь порыв и размах широкой натуры, а добродетельный кре­стьянин — мелкая натуришка, вся трусливая добродетель ко­торой исчезает при первой возможности поживиться.

Еще теснее связывает Горького с марксизмом полное отсут­ствие той барской сентиментальности, из которой исходило прежнее народолюбне. Если прежний демократизм русской литературы был порывом великодушного отказа от прав и привилегий, то в произведениях Горького перед нами яркая «борьба классов». Певец грядущего торжества пролетариата нимало не желает апеллировать к старонародническому чув­ству сострадания к униженным и оскорбленным. Перед нами настроение, которое собирается само добыть себе все, что ему нужно, а не выклянчить подачку. Существующий порядок горьковский босяк, как социальный тип, сознательно ненави­дит всей душой. Тоскующий в условиях серой обыденщины пролетарий Орлов («Супруги Орловы») мечтает о том, чтобы «раздробить всю землю в пыль или собрать шайку товарищей или вообще что-нибудь этакое, чтобы стать выше всех людей и плюнуть на них с высоты… И сказать им: ах вы, гады! Зачем живете? Как живете? Жулье вы лицемерное и больше ниче­го».

Идеал Горького — «буревестник». Унылые и робкие «чайки стонут перед бурей»; не то — буревестник, в крике которого страстная «жажда бури». «Силу гнева, пламя страсти и уве­ренность в победе слышат тучи в этом крике». Буревестник «реет смело и свободно над седым от пены морем»; все его вож­деления сводятся к одному — «пусть сильнее грянет буря». Ос­новные черты художественной и социально-политической физиономии Горького определенно и ярко сказались в его пер­вых небольших рассказах. Они вылились без малейшей наду­манности и потому свободно и не напряженно, т. е. истинно-художественно, отразили сокровенную сущность на­рождавшихся новых течений. Все, что писал Горький после того, как вошел в славу — за исключением драм, — ни в худо­жественном, ни в социально-политическом отношениях ниче­го нового не дало, хотя многое в этих позднейших произведениях написано с тем же первоклассным мастерст­вом.