Реалистическое изображение Горьким дна общества. Время, обстоятельства жизни, породившие социальное «дно», побу­дили Горького обратиться к новой для него теме. В Казани, в Нижнем Новгороде, Москве и Петербурге писатель видел обездоленных людей, изгоев общества, босяков, сброшенных в подвалы и ночлежки. У писа­теля явилась жгучая потребность рассказать о них и даже представить на театральных подмостках. Пусть все увидят изнанку жизни.

Пьеса открывается развернутой ремаркой, воспроизводящей подвал, похожий на пещеру. Упоминание последней не случайно. Люди обрече­ны здесь жить какой-то допотопной, доисторической жизнью, вынуж­дены вести поистине пещерное существование. Далее в этой ремарке упоминаются тяжелые каменные своды, которые словно давят на людей, «желая» их пригнуть, принизить. Я живо представляю себе нары, на ко­торых лежит Сатин, склонный гордиться своими лохмотьями. Я вижу слева маленькую каморку, отгороженную ситцевым пологом, за которым лежит больная, умирающая Анна. Где-то справа другая каморка, принад­лежащая вору Ваське Пеплу, имеющему возможность жить отдельно, независимо. В центре за наковальней копошится бывший рабочий Клещ и что-то напряженно чинит своим инструментом. Отчетливо вижу Буб­нова, картузника. Перед моим взором предстает Актер, страдающий от алкоголизма; Барон, вечно бранящийся с проституткой Настей; Татарин с подвязанной раненой рукой.

Жизнь обездолила всех этих людей. Она лишила их права на рабо­ту, как Клеща; на семью, как Настю; на благополучие, как Барона; на профессию, как Актера. Этих людей, которые так любят свободу, жизнь по существу лишила и этого блага. И не случайно ночлежку свою они воспринимают как тюрьму, распевая в своей песне: «Солнце восходит и заходит, а в тюрьме моей темно». И далее: «Днем и ночью часовые сте­регут мое окно».

В этих условиях ни о какой свободе не может идти речь. Но что это за «часовые», о которых поется в этой скорбной песне? Здесь содержится намек на хозяев жизни, угнетающих этих обездоленных людей и выса­сывающих из них последние соки. Таков, например, Михаил Костылев, содержатель ночлежки. В первом действии пьесы, повстречав Клеща, он произносит: «Сколько ты у меня за два-то рубля в месяц места занима­ешь? Надо будет накинуть на тебя полтинничек». И тогда Клещ бросает ему негодующие слова: «Ты петлю на меня накинь, да и задави».

Горький здесь использует игру слов, опирается на многозначность слова «накинуть». В этом обмене репликами в Костылеве обнаружива­ется характер хищника, спрута. Костылев может много рассуждать на религиозные темы, говорить о масле в лампаде и набожно вздыхать. Но вся эта набожность мгновенно улетучивается, когда он оказывается один на один со своей жертвой. Тогда он может неистово топать ногами и истерически кричать: «Поганая нищая шкура…« Ценность человека для этого мещанина определяется наличием у него собственности, капита­ла. А раз его нет у его жены, то в ее адрес могут сыпаться подобные ос­корбления. Тем более это относится к обитателям ночлежки, у которых часто пятака нет за душой. Поэтому их можно топтать, унижать, гнать. Своей елейной речью и повадками паука-кровопийцы Костылев чем-то напоминает Иудушку Головлева.

Родственна хозяину ночлежки и его жена — жадная, грубая, злоб­ная и жестокая Василиса. Свою озлобленность на мужа она нередко выливает на своего любовника Ваську Пепла, увлекшегося ее сестрой Наташей, и на других ночлежников, которых она люто ненавидит. Дос­таточно вспомнить, как набрасывается она на гармониста Алешку: «Я тебе сказала, чтобы духу твоего здесь не было», а, обращаясь к Насте, она вопрошает: «Ты что тут торчишь? Что рожа-то вспухла? Чего стоишь пнем? Мети пол!» Не случайно Буйнов дает ей такую обобщенную ха­рактеристику: «Сколько в ней зверства, в бабе этой». Да, это именно зверства. Об этом же свидетельствуют и поступки Василисы. Из ревно­сти она обваривает кипятком и калечит робкую Наташу, свою сестру, а Ваську Пепла, удачно использовав для расправы над мужем, спроважи­вает на каторгу. Всех разметала, всем отомстила.

Власть этих хозяев жизни надежно охраняют такие, как полицейс­кий Медведев, обитающий в ночлежке и считающий, что нужно всех и вся бить «для порядку». Вот они, те часовые, которые денно и нощно стерегут окно той «тюрьмы», в которой по многим жизненным обстоя­тельствам оказались заключенными обитатели «дна».

Но все эти персонажи предстают у Горького не только как жертвы царящей несправедливости, но и как яркие, неповторимые натуры, как люди, способные о чем-то думать, мудро размышлять, мечтать. Так, Актер мечтает о том, чтобы вылечиться от алкоголизма и, может быть, снова вернуться на сцену, где он когда-то так блистал. У него было осо­бое, артистическое имя — Сверчков-Заволжский. Теперь вот. правда, не осталось имени, ныне к нему обращаются только с кличкой Актер, но все равно он мечтает о сценической славе.

Вот и Настя лелеет свою мечту. Ей грезится французский студент по имени Рауль, о котором она прочитала в книжке «Роковая любовь» и ко­торого она страстно любит. Правда, она иногда путает его имя и называ­ет Гастоном, а туг еще Барон потешается над нею: какая, дескать, у нее, у проститутки, может быть любовь к студенту? Но все равно она мечтает.

Клещ смутно надеется вырваться из ночлежки и вновь начать жизнь ра­бочего человека. Он люто ненавидит праздных ночлежников, называет их рванью и золотой ротой, ему глядеть на них стыдно. Правда, в осуществле­нии этой мечты серьезной помехой является его больная жена, которая, словно цепями, приковала его к подвалу. Но все-таки он надеется…

Сокровенное желание есть и у Анны, на долю которой выпали бес­конечные муки и страдания. С душевной болью она произносит: «Не помню, когда я сыта была… Над каждым куском хлеба тряслась, всю жизнь мою дрожала… Мучилась… как бы больше другого не съесть… всю жизнь в отрепьях ходила… Всю мою несчастную жизнь». Тем не менее измученная Анна смутно надеется пожить еще немного, ради чего она готова еще потерпеть.

Васька Пепел мечтает о свободной и раздольной жизни, когда его не будут называть презренной кличкой «Вор», когда он сможет жениться на Наташе и уехать с нею. Он желает так жить, «чтобы самого себя можно мне было уважать». Однако в самом его прозвище «Пепел» заключен двойной смысл. С одной стороны, подчеркивается его основательная уже испепеленность, а с другой — дается намек на какие-то живые ис­кры, а может быть, и пламя надежды, таящееся под этим пеплом.

Лишь два персонажа, находящиеся в этой ночлежке, явно не склон­ны о чем-либо мечтать: это Бубнов, подверженный «злющему запою», и Барон, у которого все осталось в прошлом. Примечательна фамилия этого Барона, который, как и Актер, давно утратил свое имя. В момент особого пьяного возбуждения он неожиданно вспоминает, что дед его звался Густав Дебиль. С одной стороны, это пышная, аристократичес­кая, французских корней фамилия, а с другой — слово, происходящее от французского  и рождающее представление о подлинном де­биле, физически и психологически выродившемся субъекте, ставшим сутенером у проститутки.

В эту трагически печальную ночлежку является Лука, он начинает старательно поддерживать мечтания людей «дна». Он укрепляет веру Анны в благополучную загробную жизнь, поддерживает мечтания На­сти о возможной пылкой любви, вселяет в сознание Актера веру в воз­можность излечения от алкоголизма в бесплатной лечебнице. Он под­хватывает слова Пепла о вольной жизни, рассказывает ему о Сибири, где, оказывается, нужны такие люди, как Васька Пепел.

В конце третьего акта Лука незаметно исчезает. И всем незадачли­вым мечтателям приходится вновь столкнуться с реальной действитель­ностью, безнадежной и беспросветной. Снова нищета, болезни, пьян­ство, карточные игры, воровство, проституция, безжалостный гнет. И теперь им, поднявшимся на крыльях мечты и словно ударившимся о глухую непробиваемую стену жизни, становится еще тяжелее. Разбива­ются их надежды, сердца, трагически завершаются судьбы Наташе ош­паривают ноги, и она попадает в больницу. Васька Пепел отправляется в Сибирь, но за казенный счет, становясь каторжником. Анна умирает. Клещ примиряется с окружающим его бытом.

Толчок к трагическим развязкам дает пламенная речь Сатина о Че­ловеке, ибо становится невыносимо сопоставлять то, каким человек должен быть, с тем, в какое положение он ныне поставлен. И вот кри­чит, мечется, бунтует Настя, полная исступленного отчаяния, а Актер отправляется на пустырь, чтобы там «удавиться».

Горький скорбит о таком униженном существовании человека, о столь трагической его судьбе, на которую тот обречен в условиях бесче­ловечной действительности. И всем пафосом своей пьесы он протестует против такого порядка вещей. Он тоже мечтает — вместе со своим Сати­ным — о таком будущем, при котором имя человека будет звучать гордо.

Прекрасно будущее, в котором все будет в человеке и все — для че­ловека, когда люди забудут о существовании самого «дна». К сожалению, нам не довелось еще дожить до этого будущего, но горьковская пьеса укрепляет нас в надежде, что оно может наступить.