Размышления. При первом прочтении рассказа меня, прежде всего, поразила выпуклость, объёмность, рельефность деталей. Это можно срав­нить с живописью средневековых голландских и вообще сканди­навских мастеров. Бросается в глаза сначала центральный образ, потом где-то вдали солнечный зайчик оживляет лицо старца, а се­ребряная стрела в волосах старухи вдруг сверкнёт, будто насмеха­ясь над её эгоизмом и честолюбием.

Интересно, что, хотя рассказ называется «Господин из Сан- Франциско», главный герой вовсе не он. Главного персонажа, по­хоже, не существует вообще. Этот господин никогда не был Че­ловеком, не жил душой, не страдал. Меня просто оскорбило его отношение к маршруту отдыха, особенно его видение Неаполя, осмотр «пахнущих воском церквей, в которых повсюду одно и то же… чьё-нибудь «снятие с креста», непременно знаменитое». Это ханжество и низость. Такой толстокожести нет ни оправда­ния, ни прощения.

Словно дивертисменты в балете Прокофьева, по всей линии жизни семьи господина из Сан-Франциско автор разбросал элементы языческого обряда. Умершие традиции составляют всю жизнь от­дыхающих. Но здесь эти традиции почтительности, гостеприимства и услужливости перерастают в рабскую покорность перед деньгами и раскрепощённую наглость униженных. Невольно вспоминается изречение Малера: «Традиция — это мусорная куча».

Обращают на себя внимание детали, стиль построения фраз, абзацев, точность сравнений. Возникает впечатление, будто на твоих глазах реставрируют неизвестную фреску Микеландже­ло. Насыщенно яркие краски, библейский сюжет о тщетности суеты, гармония стихий и атмосферы, которая дышит, слегка обволакивая всё окружающее: это и бушующий океан, и пальма, раскинувшая свои старые гигантские листья, и всепожирающая утроба парохода, где кочегары превращены в червей из ада Данте.

Немного недоброжелательна характеристика дочери господина, когда автор показывает причины её странного поведения: «дочь… то ходила бледная, то оживала… прекрасны были те сложные чувства, что пробудила в ней встреча с человеком, в котором текла необыч­ная кровь», ибо «не важно, что именно пробуждает девичью душу, — деньги, слава ли, знатность ли рода…» Везде, где автор ставит много­точие, читатель имеет право продолжить мысль, объяснив впечатление. Так возникают моменты соавторства, связывающие дополнительными нитями композицию, цементирующие форму.

Смешно было наблюдать за страданиями миссис во время пе­реезда на Капри. Бунин изящно сравнил держащую в зубах лом­тик лимона миссис и неутомимую горничную, «качавшуюся на этих волнах и в зной, и в стужу».

Важное место занимают в рассказе и прекрасные, будто живые, пейзажи, которые выполняют роль интермедий.

После саркастического передразнивания слугой только что умершего господина идёт описание голубого утреннего неба, влаж­ного ветра, солнца за синими горами Италии, и снова земля, гроб, извозчик, смерть, конец. Но нет, жизнь продолжается, снова ма­ленький пароходик пустился в путь и на острове возродился по­кой. Казалось бы, прекрасный конец. Нет — опять стихия, буря, океан, мрак — ад.

«Вся озарённая солнцем, стояла в белоснежных гипсовых одеж­дах и в царском венце матерь божия, кроткая и милостивая, с очами, поднятыми к небу».

И воздастся вам за деяния ваши!