«Раздается мерный шаг…». Понятно, что в период «правления» коммунистов поэма Блока «Двенадцать» была модной темой для школьных сочи­нений. Как поэма Маяковского «В. И. Ленин» или рассказы Зощенко на ту же тему. Не совсем понятна настойчивость тех, кто вновь и вновь возвращается к этой тематике. Тем не менее даже в «заказном» творчестве большого художника всегда есть искры таланта.

Лично я никогда не поверю в эйфорию утонченного эстета Блока перед новыми правителями России — неграмотными оборванцами и уголовниками, выпущенными большевиками из тюрем.

Цветаева, например, сориентировалась быстро:

Свершается страшная спевка,

Обедня еще впереди,

Свобода — гулящая девка

На шалой матросской груди.

Марина еще вернется в Россию.

Чтоб кончить свою жизнь в петле.

Блок лее писал Зинаиде Гиппиус, у которой хватило ума эмигрировать:

Рожденные в года глухие Пути не помнят своего.

Мы — дети страшных лет России —

Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы —

Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота — то гул набата Заставил заградить уста.

В сердцах, восторженных когда-то,

Есть роковая пустота.

«Роковая пустота» сменялась надеждами и сомнениями. Лучшие представители интеллигенции перемалывались рево­люционным молохом. «Революционный держите шаг, неуго­монный не дремлет враг». Враг не дремал. Власть перешла к Учредительному собранию. Буржуй стоял, «как пес голод­ный ». Бандиты из ЧК стреляли просто бандитов. Тельняшки и черные бушлаты наводили ужас. «В тайник души проникла плесень, \ Но надо плакать, петь, идти…» А везде «ветер, ве­тер… На всем белом свете».

Ветер был черным, снег — белым. «Черный ветер, белый снег. \ На ногах не стоит человек».

Матросня изливала хмель в частушках. Поэт вставлял их в поэму.

Ешь ананасы, рябчиков жуй,

День твой последний приходит, буржуй.

В Чрезвычайной комиссии для расстрелов выделили гараж. Чтоб не так громко были слышны выстрелы и крики обречен­ных, заводили двигатель старого «форда». Трещал мотор, тре­щали выстрелы.

В Поволжье в период голода, инкриминированного больше­вистским правительством, были случаи людоедства. От дис­трофии погибло семьдесят процентов населения.

Адмирал Колчак, дворянин, ученый, отважный полярный исследователь, пытался навести порядок в Сибири. Его рас­стреляли у реки Иркут. Эта река славится своими омутами.

Поэма складывалась трудно. Чужие, примитивные ритмы, как казалось Блоку, передавали ритмику нового времени. Но талант поэта был столь высок, что он действительно передал и страх, и разруху, и разгул — все то, без чего не обходится рево­люция. Он уловил рваную музыку того времени, и уже поэто­му поэма вошла в историю.

Думается, что он, как многие поэты, предчувствовал нечто, когда писал в 1905-м:

Я вижу: ваши девы слепы,

У юношей безогнен взор.

Назад! Во мглу! В глухие склепы!

Вам нужен бич, а не топор!

Современные вандалы предпочитали маузер. Разворачивайтесь в марше,

Словесной не место кляузе,

Тише ораторы, ваше Слово, товарищ маузер.

Маяковскому, возможно, было легче. Он в пятнадцать лет читал «Капитал». Блок в этом возрасте читал другую литера­туру.

Блок же очень любил жизнь.

О, я хочу безумно жить,

Все сущее — увековечить,

Безличное — вочеловечить,

Несбывшееся — воплотить!

Пусть душит жизни сон тяжелый,

Пусть задыхаюсь в этом сне,:

Быть может, юноша веселый В грядущем скажет обо мне…

Сказал. И не только юноша. И хорошо, что хватило поэту мужества поставить впереди отряда, идущего в обреченность ошибочного общества, Иисуса.

«В белом венчике из роз».