ПУТЬ ИСКАНИЙ. «Тихий Дон» М. Шолохова — роман о судьбах народа в переломную эпоху. От природы данный Шолохову гений, обо­стренный жестокой действительностью, с которой он разви­вался, сумел схватить самую суть мировой тревоги, витаю­щей в воздухе, поставить ее на землю, как только и возможно в искусстве, осмыслить художественным разумом и облечь в художественную плоть — в такую бесконечно зеленую исто­рию простого донского казака Григория Мелехова.

Этому мужественному и открытому душой человеку (вот уж подлинно личность!) выпало на долю, можно сказать, все, что определило век, — война мировая и война гражданская, революция и контрреволюция, геноцид над казачеством, над крестьянством… Кажется, нет таких испытаний для челове­ческого достоинства и свободы, через которые, как сквозь строй, время не прогнало бы его. А он казак, в самих генах своих несущий память о былой казачьей вольности, о том, что сделали с ней, превратив некогда самых свободных в госу­дарственных холопов и опричников,

Не удивительно, что в человеческой натуре Григория Ме­лехова переплелись особенность рода и судьба народа, исто­рия давняя и на глазах творящаяся. Ведь то, что мы узнали о молодом парне Гришке из первых глав, — уже бунт, вызов насилию и несвободе. Если хуторская мораль запрещает ему любить любимую, если строгий «домострой» семьи хочет ре­шить его судьбу по-своему, то и он им отвечает по-своему — посылает всех куда подальше, хлопает дверью родного куре­ня и уходит с Аксиньей в Ягодное, вольный и молодой, ре­шивший жить как душа велит.

Еще более жестокая надличностная власть бросит его в кровавую кашу войны, будет пытаться превратить в сероши­нельную убойную скотину, но он и здесь, в совершенно безыс­ходной ситуации, выкажет все то же неистребимое самолю­бие, станет дерзко играть со смертью, уж собственной жизнью он волен распоряжаться как захочет!

Революция казалась спасением для таких, как Мелехов, ведь слова свободы были начертаны на ее знаменах!.. И, похо­же, не было в жизни Мелехова большего разочарования, чем реальность красного лагеря, где царило все то же бесправие, а насилие над человеческой личностью оказалось главным ору­жием в борьбе за грядущее счастье. Перечеркивая все пред­ставления о мужской, рыцарской чести на войне, по приказу Подтелкова защитники свободы, как капусту, секут саблями взятых в плен, безоружных. А впереди будет еще и комиссар Малкин, изощренно издевающийся над казаками в захвачен­ной станице, и бесчинства бойцов Тираспольского отряда 2-й Социалистической армии, грабящих хутора и насилующих казачек. Да и самого Григория Мелехова, едва он вернется в родной Татарский, чтобы залечить рану и как-то разобраться в сумятице мыслей, вчерашние товарищи станут травить, как дикого зверя, поднятого с лежки, будут преследовать, заго­нят в вонючий кизячный схорон,

Потому, когда займется казачий мятеж, покажется Меле­хову, что вот наконец и определилось все — и для него само­го, и для родного края: «Надо биться с теми, кто хочет отнять жизнь, право на нее»…— он мчится в сражение с «краснопу­зыми», запалив коня, даже повизгивая от нетерпения; и бу­дущее представляется ему как прямой, ясно высвеченный ноч­ным месяцем шлях…

Между тем впереди — только новые крушения и все туже завинчивающиеся тиски этой самой «исторической необходи­мости», о которой так любят гутарить ученые люди, — что бы Григорий ни предпринимал и на какие бы отчаянные поступ­ки ни отваживался, пытаясь вырваться из кольца! Ждет его горькое прозрение в мятеже, когда придется признать: «Не­правильный у жизни ход, и может, и я в этом виноватый», — и уже совсем обреченное, настигшее в новороссийском порту: «Нехай стервенят, нам зараз все равно…». Ожившая было на­дежда, что можно как-то заново «переиграть жизнь», в кон­нице Буденного обернется еще одной развеявшейся иллюзи­ей, и снова, в который уже раз, скажет он с такой усталой покорностью и сердечной искренностью перед своим дружком с детских лет, Мишкой Кошевым: «Все мне надоело: и рево­люция, и контрреволюция. Нехай бы вся эта… нехай оно все идет пропадом! Хочу пожить возле своих детишек…».

Как бы не так! То, что покажется Григорию окончатель­ным завершением всего его мученического пути и поиска, на самом деле только данная ему короткая передышка, потому что именно Кошевой с товарищами и прогонят его дальше и дальше — через фоминскую банду, через новые смерти, ги­бель самого дорогого на земле существа, милой Аксиньи, с которой намеревался предпринять последнюю попытку выр­ваться из очередного круга. Над ее могилой поймет Григорий последнее: что «расстаются они ненадолго».

Вот уже насмешка над его правдоискательством! Неужели на Руси только разбойничий стан единственно и есть вопло­щение вольной воли? И все-таки волей человека, рожденного свободным, не считавшегося ни перед белыми генералами, ни перед красным террором, свершит он свой последний дерзкий поступок, пусть и совершенно безрассудный: хоть на час вер­нется к родному куреню, на знакомую донскую кручу, кото­рая в этом случае и впрямь рождает мысль о крае пропасти.

Так и не переросший в «казака-большевика», не развен­чанный, стоял Григорий Мелехов над своим обрывом, держал на руках тепло прижимавшегося мальчишку…