Пушкин о назначении поэта и поэзии. Вопрос о роли и месте поэта в духовной истории человечества за­нимал всех великих поэтов и писателей. Не составляет исключение и А.С. Пушкин. В поздний период творчества поэта было создано про­граммное стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…», в котором посмертная слава поэта отождествляется с вечной жизнью: Нет, весь я не умру; душа в заветной лире Мой прах переживет и тленья убежит…

Подобные слова мог сказать только настоящий художник — слова и великий поэт. В чем же Пушкин видел назначение поэта и поэзии? В этом смысле важным является стихотворение «Пророк». Чтобы стать пророком, необходимо отрешиться от чувственности, от мягкого сердца, чрезмерно сочувствующего и сожалеющего, отложной нежности и страха. Всего себя следует подчинить только одной задаче — служению людям:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

Пророк должен повести массы за собой, побудить их к протесту. Бун­тарское настроение этого стихотворения не случайно и объясняется ис­торическими событиями: восстанием декабристов и расправой над ними.

«Поэзия как ангел-утешитель» не раз спасала Пушкина, она была естественным состоянием души Пушкина, проявлением его внутрен­него мира и поиска эстетического идеала. Творчество стало неотъем­лемой составляющей жизни А.С. Пушкина. Поэзия вошла в его есте­ство просто и гармонично, как настоящее чувство:

В младенчестве моем она меня любила

И семиствольную цевницу мне вручила.

Она внимала мне с улыбкой…

(«Муза»)

Пушкин всегда был на стороне поэта, гневно и эмоционально защи­щая его («Поэт и толпа», 1928). Он всегда считал творчество возвышен­ным и спасительным («Поэт», 1827). Стихотворения эти, негодующе направленные в адрес реакционной великосветской и литературной «черни», совершенно неправильно истолковывались многими последу­ющими критиками, как якобы выражающие аристократическое пренеб­режение к простому народу, с которым в действительности Пушкин все теснее сближался в своем творчестве. Равным образом в 1860-е, когда разгорелась ожесточенная борьба между революционными демократами и сторонниками антиобщественной теории «чистого искусства», после­дние неправомерно стремились взять эти пушкинские стихи на свое во­оружение. На самом деле в них выражается неизменная точка зрения 11ушкина на поэзию как на большое искусство и в то же время утверж­дается ее высокое гражданское назначение. Поэт в этом цикле сти­хотворений предстает в двойном и вместе с тем слитом воедино образе «служителя муз», «жреца Аполлона» и пророка-борца.

В то же время в ответ на посягательства реакционных кругов под­чинить себе «перо» певца декабристов -использовать в своих целях его могучее дарование и колоссальную популярность — Пушкин энергич­но выдвигает лозунг свободы и независимости творчества, обращается к писателю с энергичным призывом — идти «дорогою свободной» «зуда, куда влечет свободный ум». Все это и придает данному циклу неизменно свойственное поэзии Пушкина свободолюбивое звучание:

На море жизненном, где бури так высоко

Преследуют во мгле мой парус одинокий,

Как он, без отзыва утешно я пою

И тайные стихи обдумывать люблю.

(«Близ места, где царствует Венеция златая»)

В с тихотворении «Осень» подобные настроения усиливаются и по­лучают философскую оценку. Поэт ценит в осени «красу тихую, блис­тающую смиренно». В осеннем пейзаже «своенравная мечта» Пушкина находит нечто родственное «чахоточной деве», обреченной, но живущей еще «с улыбкой на устах». Несмотря на увядание в природе, рождается вдохновение, созидающее новое прекрасное:

И с каждой осенью я расцветаю вновь.

Желания кипят — я снова счастлив, молод,

Я снова жизни полон.

Поэзия для Пушкина не только гармоничное слияние с окружаю­щим миром, но и порой его замена:

И забываю мир — и в сладкой тишине

Я сладко усыплен моим воображеньем.

Выход за границы окружающей действительности создает свободу творчеству, вдохновляя музу на новые поэтические свершения.