Пушкин и Онегин. Может ли хороший человек не любить стихи Пушкина? По-моему, нет. Можем ли мы себе когда-нибудь представить, чтобы Пушкин убил на дуэли Дантеса? Конечно же, нет… «Гений и злодейство — две вещи несовместные», — считал поэт. Пушкин может бьггь только жертвой, а не убийцей. Он не может служить царю и сколачивать себе состо­яние. Не может обыгрывать партнёра в карты и добросовестно со­ставлять отчёты о саранче. Почему же этот человек оказывается са­мым близким любому, кому дорога русская культура?

С первыми шагами по земле мы влюбляемся в его изумитель­ные сказки и не расстаёмся с его поэзией до последних дней. Сколько страданий вызывает в нас последний путь Пушкина на Чёрную речку!

Мы говорим «наш Пушкин». Изучая каждый этап его жизни, изумляемся бесконечности пушкинского гения. Дивимся его жизне­любию, преданности друзьям, честности, отваге и беззащитности.

Есть у Пушкина произведение особое, исключительное. Сре­ди русских книг эта книга то же, что и её автор среди русских писателей. Это роман в стихах «Евгений Онегин» — любимое де­тище Пушкина, во многом отражение его самого. Если искать аналоги в мировой культуре, то я могу сравнить его только с «Джо­кондой» Леонардо да Винчи.

Вот что сам Пушкин сказал о романе: «Пишу я «Онегина» для себя. Это моя прихоть, моё развлечение. Почему художник может написать картину не для продажи, а для себя и может любовать­ся, когда хочет, а писатель менее свободен в этом отношении?» Вряд ли существует произведение, которое бы так ярко отразило душу и характер народа и проблемы общечеловеческие — бытия, любви и дружбы, взаимоотношения человека и общества.

Был ли Пушкин «лишним человеком»? Нет, безусловно, не был. Он ведь писал стихи, завещая своим поэтическим потомкам: «гла­голом жги сердца людей». У него были друзья, которых он любил и которые любили его. Но общество, к которому он принадлежал, не доросло до понимания гения.

Другое дело Онегин — вымышленный и в то же время реаль­ный «добрый приятель» поэта. Он в чём-то похож на Пушкина. Образованностью (особенно после встречи с Татьяной), широтой взглядов. Но он — лишний человек среди тех, кто не ценит по­эзию, философичность, острый ум. Он не реализовавшийся че­ловек — первая трагическая фигура в русской литературе. «Эгоист поневоле», он не находит применения своим силам, не вписыва­ется в предназначенный ему круг людей. Всякое дело ему быстро надоедает. От скуки им овладела «охота к перемене мест». Он едет в деревню, но, в отличие от Пушкина, не чувствует красоты при­роды и не способен творчески общаться с ней, видеть в ней «при­ют спокойствия, трудов и вдохновения».

Пушкин никогда не был эгоистом. Он способен был жертво­вать собою ради других. Онегин, хотя и страдающий, но эгоист. Он эгоист во всех сценах романа. Не эгоист он только в после­дний свой приход к Татьяне. Онегин «как дитя, влюблён». Вели­колепное, хотя и простое, сравнение. Ведь ребёнок не может ду­мать одно, а говорить другое. Есть люди, которых не коснулась никакая житейская грязь, они всю жизнь сохраняют чистоту и прелесть детства. Таким человеком был Пушкин.

«Вот начало большого стихотворения, которое, вероятно, не бу­дет окончено», — писал он в предисловии к первому изданию пер­вой главы. Это «большое стихотворение» не может быть окончено, так как жизнь автора в нём значит больше, чем вымышленный ро­манный сюжет. Создавая роман, Пушкин создавал, созидал и но­вого себя. Впервые в роли героя-автора Пушкин выступает при описании онегинского дня — в эпизоде посещения театра. Пуш­кин перемещает сюжет к себе, в ссылку, организует его вокруг соб­ственных переживаний. «Мои богини! что вы? где вы?» — мечтает он о возвращении. Пушкин любит театр, всё в нём полно поэзии, жизни и красоты, а для Онегина всё скучно. Автор переживает: «Другие ль девы, сменив, не заменили вас?», а с точки зрения Онегина: «всех пора на смену».

Пушкин прекрасно знает и чувствует театр, он восхищается тем, как балерина «быстрой ножкой ножку бьёт». Онегин же «идёт меж кресел по ногам». Он никогда не смог бы дать ёмкую пушкин­скую формулу балета — «душой исполненный полёт», потому что, в отличие от Пушкина, не был человеком полёта.

«Всегда я рад заметить разность Между Онегиным и мной».

«Разность» есть и в ощущении деревни, которая была для Пуш­кина «лоном счастья и забвенья», почвой и животворящим источ­ником собственного творчества, а для Онегина — местом вынуж­денного пребывания, чем-то инородным, не созвучным его петер­бургской натуре.

Онегин живёт как бы не свою жизнь. У него другая — высо­кая сущность. Эта его сущность не на первом плане. Она иногда просвечивается, и мы видим, что Евгений «вчуже чувство ува­жал». По прочтении письма Татьяны «чувствий пыл им на ми­нуту овладел». Онегин честен и открыт с Татьяной, после гибе­ли Ленского «всем сердцем юношу любя, он обвинял себя во многом». Мы видим, что совесть, побеждённая «честью», не со­всем умерла в нём. Мы замечаем это в трехстрочии, раскинутом на весь роман:

«С душою, полной сожалений» — в первой главе,

«В тоске сердечных угрызений» — в шестой,

«В тоске безумных сожалений» — в восьмой.

Тема моего сочинения столь неисчерпаема, что мне мало что удалось сказать. «Онегина воздушная громада, как облако, стояла надо мной» (Анна Ахматова).

Я хотела бы закончить свою работу строками из стихотворе­ния Пушкина «Андрей Шенье»:

«Я скоро весь умру. Но, тень мою любя,

Храните рукопись, о други, для себя!

Когда гроза пройдет, толпою суеверной

Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный

И, долго слушая, скажите: это он;

Вот речь его. А я, забыв могильный сон,

Взойду невидимо и сяду между вами,

И сам заслушаюсь, и вашими слезами Упьюсь…

И, может быть, утешен буду я Любовью».

Такие стихи никогда не смог бы написать Онегин. На это спо­собен только гений Пушкина.