«ПРОСТРАНСТВО, ЗВЕЗДЫ И ПЕВЕЦ». Я читала один фантастический рассказ, в котором главный герой, попав в другую эпоху и на другую планету, признается там Мастером — величайшим магом и чародеем. Свое колдовство он осуществлял с помощью стихов. Стихов Осипа Мандельштама.

«Колдовство, безумство, волшебство»,— так писал о поэзии Мандельштама Леонид Киселев. И правда, стоит лишь прочитать строки:
Золотое руно, где же ты, золотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный,—
и уже невольно погружаешься в изысканный, полный чудес и прозрений мир — мир мандельштамовской поэзии. Кажется, он соткан из звездного света, из легких сентябрьских паутинок, летящих по ветру, из сверкающего снега. И все это — близкое, удивительно простое и такое волшебное и естественное. И хочется иногда воскликнуть вместе с поэтом:
Что, если вздрогнув неправильно,
Мерцающая всегда,
Своей булавкой заржавленной
Достанет меня звезда?
«Он иначе сочетал слова»,— напишут о нем потомки. И это действительно так. Мандельштам не похож ни на кого, и вряд ли найдется человек, способный ему подражать. Для того, чтобы написать:
Словно темную воду, я пью помутившийся воздух.
Время вспахано плугом, и роза землею была,—
нужно особое, манделынтамовское, мироощущение.
Мандельштама очень трудно цитировать, потому что стихи его — это симфонии или полотна, из которых нельзя, не нарушив единства, выбросить что-либо.

Мандельштам обладал редчайшим даром видеть, постигать и принимать мир таким, каков он есть, в его реальности, так, как об этом лучше всех сказано Блоком: «Сотри случайные черты, и ты увидишь — мир прекрасен».
Миры, созданные Осипом Мандельштамом, действительно прекрасны, потому что их гениальные поэтические образы созданы из библейской скорби и мудрости, и величия древней Эллады, из необычайного драматизма всей русской поэзии.
Они удивительно музыкальны и гармоничны. То и дело появляется в стихах Мандельштама какой-нибудь звуковой (и в то же время осязаемый!) поэтический образ: то стон, то мелодия, то всхлип:
Флейты греческой тета и йота —
Словно ей не хватало молвы —
Не изваянная, без отчета,
Зрела, маялась, шла через рвы…
Миры Мандёлынтама населены удивительными людь¬ми, здесь переплетено все: и жестокая современность, и загадочное средневековье, и вечно юная Древняя Греция. Не¬возможно определить и «географическую принадлежность» его стихов. Он пишет о «веницейской жизни», за которой угадывается Петербург, и о «Петрополе», который ассоциируется с Афинами.
Пространство и время едины в стихах Мандельштама. Нет ни вчера, ни завтра, есть бесконечное сегодня, но в нем нет безысходности, есть радостная, почти детская вера в бессмертие человека и недоумение:
Неужели я настоящий И действительно смерть придет?
Но в то же время вся его поэзия (и ранняя, и поздняя) содержит удивительные прозрения, драматические и трагические ноты и пророчества, касающиеся не только собствен¬ной жизни, но и судьбы целого поколения:
Помоги, Господь, эту ночь прожить,
Я за жизнь боюсь, за твою рабу…
В Петербурге жить — словно спать в гробу.
Ночь на дворе. Барская лжа:
После меня — хоть потоп.
Что же потом? Хрип горожан И толкотня в гардероб.
Бал-маскарад. Век-волкодав.
Так затверди ж назубок:
Шапку в рукав, шапкой в рукав —
И да хранит тебя Бог.
И, несмотря на эти трагические строки, поэзия Мандель¬штама все равно остается необыкновенно светлой, даже в самые тяжелые годы жизни поэт верен себе и своему творчеству:
Я должен жить, хотя я дважды умер,
А город от воды ополоумел.
Как он хорош, как весел, как скуласт,
Как на лемех приятен жирный пласт,
Как степь лежит в апрельском провороте,
А небо, небо — твой Буонаротти.
Когда-то Марина Цветаева сказала о поэзии Пастернака: «Световой ливень». Так можно сказать и о поэзии Мандель¬штама. И он по праву занял свое особое место в блистательной плеяде, украшенной именами великих русских поэтов: Блока, Маяковского, Ахматовой, Хлебникова, Пастернака, Есенина, Цветаевой. Его «световой ливень» никогда не иссякнет, завораживая (не завоевывая!) души и сердца все новых и новых почитателей. Поэт знал, что пишет для будущих поколений, и верил, что если «рассыпать пшеницу по эфиру», будет отклик, «отклик неба», оживляемый «дыханием всех веков»:
И, если подлинно поется
И полной грудью, наконец
Все исчезает — остается
Пространство, звезды и певец!