«ПРОСТРАНСТВО, ЗВЕЗДЫ И ПЕВЕЦ». Я читала один фантастический рассказ, в котором главный герой, попав в другую эпоху и на другую планету, признается там Мастером — величайшим магом и чародеем. Свое колдовство он осуществлял с помощью стихов. Стихов Осипа Мандельштама.

«Колдовство, безумство, волшебство», — так писал о по­эзии Мандельштама Леонид Киселев. И правда, стоит лишь прочитать строки:

Золотое руно, где же ты» золотое руно?

Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,

И, покинув корабль, натрудивший а морях полотно,

Одиссей возвратился, пространством и временем полный, —

и уже невольно погружаешься в изысканный, полный чудес и прозрений мир — мир манделыптамовской поэзии. Кажется, он соткан из звездного света, из легких сентябрьских паути­нок, летящих по ветру, из сверкающего снега. И все это — близкое, удивительно простое и такое волшебное и естествен­ное. И хочется иногда воскликнуть вместе с поэтом:

Что, если вздрогнув неправильно»

Мерцающая всегда,

Своей булавкой заржавленной

Достанет меня звезда?

«Он иначе сочетал слова», — напишут о нем потомки. И это действительно так. Мандельштам не похож ни на кого, и вряд ли найдется человек, способный ему подражать. Для того, чтобы написать:

Словно темную воду, я пью помутившийся воздух.

Время вспахано плугом, и роза землею была, — нужно особое, манделынтамовское, мироощущение.

Мандельштама очень трудно цитировать, потому что сти­хи его — это симфонии или полотна, из которых нельзя, не нарушив единства, выбросить что-либо.

Мандельштам обладал редчайшим даром видеть, постигать и принимать мир таким, каков он есть, в его реальности, так, как об этом лучше всех сказано Блоком: «Сотри случайные черты, и ты увидишь — мир прекрасен».

Миры, созданные Осипом Мандельштамом, действительно прекрасны, потому что их гениальные поэтические образы со­зданы из библейской скорби и мудрости, из величия древней Эллады, из необычайного драматизма всей русской поэзии.

Они удивительно музыкальны и гармоничны. То и дело появляется в стихах Мандельштама какой-нибудь звуковой (и в то же время осязаемый!) поэтический образ: то стон, то мелодия, то всхлип;

Флейты греческой тета и йота —

Словно ей не хватало молвы —

Не изваянная, без отчета,

Зрела; маялась, шла через рвы…

Миры Мандельштама населены удивительными людьми, здесь переплетено все и жестокая современность, и загадочное средневековье, и вечно юная Древняя Греция. Невозможно оп­ределить и «географическую принадлежность» его стихов. Он пишет о «веницейской жизни», за которой угадывается Петер­бург, и о «Петрополе», который ассоциируется с Афинами.

Пространство и время едины в стихах Мандельштама. Нет ни вчера, ни завтра, есть бесконечное сегодня, но в нем нет безысходности, есть радостная, почти детская вера в бессмер­тие человека и недоумение:

Неужели я настоящий

И действительно смерть придет?

Но в то же время вся его поэзия (и ранняя, и поздняя) содержит удивительные прозрения, драматические и траги­ческие ноты и пророчества, касающиеся не только собствен­ной жизни, но и судьбы целого поколения:

Помоги, Господь, эту ночь прожить,

Я за жизнь боюсь, за твою рабу…

В Петербурге жить — словно спать в гробу.

Ночь на дворе. Барская лжа:

После меня — хоть потоп.

Что же потом? Хрип горожан

И толкотня в гардероб.

Бал-маскарад. Век-волкодав.

Так затверди ж назубок:

Шапку в рукав, шапкой в рукав —

И да хранит тебя Бог.

И, несмотря на эти трагические строки, поэзия Мандельш­тама все равно остается необыкновенно светлой, даже в самые тяжелые годы жизни поэт верен себе и своему творчеству:

Я должен жить, хотя я дважды умер,

А город от воды ополоумел.

Как он хорош, как весел, как скуласт,

Как на лемех приятен жирный пласт,

Как степь лежит в апрельском провороте,

А небо, небо — твой Буонаротти.

Когда-то Марина Цветаева сказала о поэзии Пастернака: «Световой ливень». Так можно сказать и о поэзии Мандельш­тама. И он по праву занял свое особое место в блистательной плеяде, украшенной именами великих русских поэтов: Блока, Маяковского, Ахматовой, Хлебникова, Пастернака, Есенина, Цветаевой. Его «световой ливень» никогда не иссякнет, заво­раживая (не завоевывая!) души и сердца все новых и новых почитателей. Поэт знал, что пишет для будущих поколений, и верил, что если «рассыпать пшеницу по эфиру», будет отклик, «отклик неба», оживляемый «дыханием всех веков»:

И, если подлинно поется

И полной грудью, наконец

Все исчезает — остается

Пространство, звезды и певец!