ПРОБЛЕМА «УМА» В КОМЕДИИ А. С. ГРИБОЕДОВА
А. С. Грибоедов родился в 1794 году, знаменитая комедия на­писана в 1824 году, в начале XIX века. Автору было в ту пору 28 лет. Вполне зрелый возраст. И проблемы, поднятые авто­ром, чрезвычайно серьезны и во многом до сих пор актуаль­ны.

И сразу после написания распространявшаяся в списках комедия была очень и очень популярна. Несомненно, во многом это объясняется ее общественно-политической остро­той, атмосфера в России была предгрозовая. Характерно, что ссыльному А. С. Пушкину в Михайловское список комедии привозит его друг, будущий декабрист Иван Пущин. Но оче­видно, что содержание «Горя от ума» никак не ограничивает­ся обличением конкретных пороков, нездоровья русского об­щества эпохи царствования Александра I.

Тема «ума» — вот важнейшее философское и нравственное понятие, стоящее в центре комедии. Свое отношение к «уму», ученью, знанию так или иначе высказывают все действующие лица, проблема рассматривается с разных сторон. Этим, может быть, объясняется и своеобразие композиции, не слу­чайно Пушкин предрекал, что пьесу растащат на пословицы.

Для Чацкого ум, причем именно его ум, обличающий и бескомпромиссный, «ум, алчущий познаний», — едва ли не высшая ценность. Молодой, искренний, смелый, он обладает неуравеновешенным, даже нервным характером, готов вспых­нуть в любую минуту, он готов кому угодно доказывать свою правду, мало заботясь о том, насколько он будет понят.

«Служить бы рад, прислуживаться тошно», — гордо заяв­ляет Чацкий. В то же время «химик и ботаник», двоюродный брат Скалозуба, может быть, «алчет познаний» не меньше Чацкого, но, удивив общество (вышел в отставку, когда ему следовал чин), он не производит все же никакого «скандала», просто удалился и «в деревне книжки стал читать».

Фамусов в своих суждениях об уме и учености тоже весьма и весьма радикален:

Ну вот! Великая беда,

Что выпьет лишнего мужчина!

Ученье — вот чума, ученость — вот причина,

Что нынче пуще, чем когда,

Безумных развелось людей, и дел, и мнений.

Суждение, разумеется не совсем лишенное разумных осно­ваний. Поразительно сходную мысль высказывает уже в нашем веке один из персонажей пьесы Эжена Ионеско: «Нынче образование в головы ударило, оттого и жить стало хуже. Даже подметать стало труднее». Но в фамусовском обществе против ума и учения выступает и еще один важнейший инстинкт — охранительный. «Умник» звучит едва ли не как синоним страшным словам «фармазон», «якобинец», «карбонарий».

«Ум» полковника Скалозуба тоже решителен и бескомпро­миссен:

…чтоб чины добыть, есть многие каналы;

О С) них как истинный философ я сужу.

Миг только бы досталось в генералы. Несчастная Софья наделена умом совершенно особенным женским: «если любит кто кого, зачем ума искать и ездить так далеко?» Она и Чацкого объявляет безумным, защищая от его остроумия и бескомпромиссности любимого человека:

…любите вы всех в шуты рядить,

Угодно ль на себе примерить?

Не случайно и имя героини: Софья по-гречески «мудрость». Софья и в самом деле отнюдь не глупа, но ум ее подводит, как и Чацкого, она жестоко обманывается в своем избраннике.

Молчалин по-своему тоже умен. Философия его («угождать всем людям без изъятья») весьма подробно и основательно разработана.

Проницателен и страшен образ Репетилова: бестолковый пустозвон рисует страшную пародию на Тайное общество. «Секретнейший союз» в Английском клубе, «тайные собра­ния» по четвергам, идейный вождь, которого

Не надо называть, узнаешь по портрету;

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,

И крепко на руку нечист;

Да умный человек не может быть не плутом.

И этот человек, в «добродетелях» которого легко угадыва­ется портрет Толстого-Американца, известнейшего, может быть, хулигана и бретера, шулера и хулигана эпохи,

Когда … о честности высокой говорит,

Каким-то демоном внушаем:

Глаза в крови, лицо горит,

Сам плачет, и мы все рыдаем.

Грибоедов как будто предвидит характер многих и многих будущих тайных обществ. То, что ему удалось сказать в не­многих строках, несколько столетий спустя станет темой толс­тенных романов («Бесы» Достоевского, «На ножах» Лескова).

История Чацкого, смелого, честного, вдохновленного дей­ствительно высокими и прекрасными идеями человека являет собой очевидную иллюстрацию к древней и вечной мудрости: «мнящи мудри быть да объюродиша», но и у всех, кого встре­чает он в родной Москве, с умом явно не все в порядке, явно не только у Чацкого от ума горе. Само время неопределенно и перепутано: «Который час?» — «Седьмой, осьмой, девятой». Поневоле вспоминается история, которую рассказывают про замечательного поэта — душевнобольного Батюшкова:

Который час, его спросили здесь,

А он ответил любопытным: «вечность!»

(О. Мандельштам)
История несчастливой любви в пьесе не только комична, но и «неправильна», все ошибаются, обманываются, попадают впросак, наивно полагаясь на безусловность и «правильность» своего ума. Нарушается и устойчивая схема: любовный тре­угольник размыкается, превращается в четырехугольник, Чацкий любит Софью, Софья — Молчалина, а Молчалин — Лизу, которая ему, в свою очередь, взаимностью не отвечает. Треугольник, как известно из геометрии, фигура жесткая, четырехугольник при равных сторонах может иметь какие угодно углы: и на фабульном уровне множится непонимание и неопределенность.

По-своему рациональный, «правильный», охранительно­благонамеренный Фамусов отнюдь не благополучен и не спо­коен, втянут в общую игру: и ему от ума горе:

Что за комиссия, создатель,

Быть взрослой дочери отцом!

Устойчив умом, кажется, только циничный полковник Скалозуб. Но его ясный ум как-то уж слишком парадоксален:

По моему сужденью,

Пожар способствовал ей много к украшенью.

И это о древней-то столице!

Но вернемся к «горю» главного героя. Он ясно видит несо­вершенство мира вообще и фамусовского общества в частнос­ти. Видит и не хочет (или не может, по вине ума) примирить­ся с ним. И несовершенный мир, несовершенное общество мстит ему. Его, безусловно умного, объявляют сумасшедшим.

Комедия появилась накануне трагедии 14 декабря. И по­добно умному Чацкому, честные и мужественные борцы за свободу оказались не поняты, по верному определению вождя мирового пролетариата, страшно далеки от народа. Увы, как не вняло предостережениям Грибоедова фамусовское общест­во, так не отрезвили они и декабристов. Логика истории в от­личие от человеческого ума точна и неумолима.

А пьеса А. С. Грибоедова действительно разошлась на по­словицы, фрагментами вошла в живой разговорный язык и продолжает жить, преодолевая время, исторические условнос­ти и всякие идеологические рамки.