ПРОБЛЕМА ФАТУМА, РОКА. Понять себя человек не может, пока он не определит на­значение своей жизни и человеческого существования вооб­ще. «Журнал Печорина» наполнен размышлениями о смысле, о взаимоотношениях личности и общества, о месте человека в череде поколений, о роли в истории человечества. В «Герое нашего времени» эту тему композиционно завершает глава «Фаталист», насыщенная философской проблематикой: и со­циальные, и психологические вопросы в ней осмысливают­ся с философских позиций.

Основная чёрта характера Печорина — самопознание. Он постоянно анализирует свои мысли, поступки, желания, симпатии и антипатии, пытаясь раскрыть корни добра и зла в одном человеке: «Я иногда себя презираю, …не оттого ли я презираю других…», «зло порождает зло», «А что такое счастье? … если б все меня любили, я в себе нашел бы беско­нечный источник любви». Нет истинной личности без глуби­ны самоанализа. Но это качество в Печорине преувеличено. Не имея возможности реализовать себя в настоящем деле, не «угадав» своего «назначения», все «силы необъятные» души он направил на самопознание. И это уродует душу Печори­на, искажает развитие личности. Настойчиво возвращается он к мысли о деформированности собственной психики. Он говорил, немного кокетничая, княжне Мери о двух полови­нах своей души. Эта же мысль в беседе с Вернером перед дуэ­лью выражена гораздо более четко и жестко, без тени роман­тических затей: «Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его».

Для понимания образа Печорина важно сопоставить две его самохарактеристики. Одна предельно романтична: «Я как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего бри­га; его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце…» Так объясняет он свой отказ от «тихих радостей» брака с княжной Мери, свою неспособность обрести семейное счастье под «мирные солн­цем». Но все гораздо сложнее: подводя итоги жизни в ночь перед дуэлью Печорин сказал о себе жестко и определен­но: «Я — как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты». И обе эти ха­рактеристики верны! Ибо «человек, зевающий на бале», не мог появиться ниоткуда, не мог возникнуть на пустим мес­те. Душа, родственная бурям и битвам, не может не тоско­вать в однообразных светских гостиных, вырваться откуда можно лишь в смерть.

«После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства…» Это «любопытство» и есть главный стержень его жизни; не случайно по дороге на дуэль Печорин в разго­воре с Вернером вернется к этой мысли: «Я взвешиваю, раз­бираю свои собственные страсти и поступки с строгим любо­пытством, но без участия».

Это любопытство не имеет ничего общего с любопытс­твом праздного зеваки, оно толкает Печорина вмешиваться в жизнь «честных контрабандистов», бесконечно испытывать любовь Веры и дружбу Вернера, добиваться любви княж­ны Мери, вести смертельную игру с Грушницким на краю пропасти… Он все время испытывает судьбу. Зачем? Зачем принял пари Вулича, зачем врывался в хижину, где запер­ся пьяный казак-убийца?

«Фаталист» отвечает на все эти вопросы. Спор о предо­пределении, с которого начинается эта глава,— важнейший, центральный вопрос жизни для Печорина. Он ясно и недвус­мысленно сформулирован: «И если точно есть предопреде­ление, то зачем же нам дана воля, рассудок?» Вот что му­чит Печорина, вот что заставляет его превращать жизнь в цепь экспериментов над собой и окружающими! Навяз­чиво, неотвязно стоит перед ним призрак: он играет не­достойную роль «топора в руках судьбы»! Определена ему эта роль свыше или он сам берется за нее? Поэтому Печо­рин и принимает пари Вулича: ему важно удостовериться, решит ли его участие судьбу Вулича, погубит ли его вме­шательство?

Но в том-то и беда, что никакие эксперименты не да­дут окончательного ответа на вопросы о смысле бытия.

Уверенность может дать только вера. А глубокая вера пред­ков утрачена в век Печорина. Вера отцов давала человеку уверенность в себе, давала твердые моральные ориентиры, духовнее идеалы, но лишала внутренней свободы, отни­мала право на самостоятельность решений. Человек, отка­завшийся от этой веры, обретает свободу, а для Печори­на личная свобода — высшее благо: «двадцать раз жизнь свою поставлю на карту, но свободы своей не продам». Но эта свобода оказывается единственным, чем вообще можно дорожить в мире человеку, ощущающему себя песчинкой, от чьей воли ничего не зависит, чья жизнь и смерть ниче­го не изменит.

Так лермонтовское одиночество мироощущения пе­реплавляется в одиночество Печорина, а лермонтовское бездомье — в печоринскую тягу к разрушению Дома. Для созидания необходима вера, а в раздвоенном сознании «ге­роя нашего времени» для веры места нет.