Природа в «Слове о полку Игореве». «Слово о полку Игореве», ценнейший по своему художественному значению памятник древнерусской литературы, отличает своеобразие и целый ряд характерных особенностей, резко выделяющих его из ряда современных ему летописных памятников.

Принимая концепцию, согласно которой «золотое слово» Святослава является идеологически центральным моментом всего повествования; кон­цепцию, трактующую «Слово» как произведение агитационное; ряд особен­ностей можно объяснить именно некоторой спецификой назначения.

Не скованный рамками летописных канонов, предписывающих максимально-точную передачу хронологической и фактической сути событий, автор «Слова» получил неограниченный простор для буйного полёта творческой мысли; объявив ведение песни «по былинам сего времени, а не по замышлешю Бояню» он по сути следует именно вто­рым путём. Так текст не только прошит лирическими зарисовками, не­сущими не столько фактическую, сколько эмоциональную нагрузку, не только изобилует красочными сравнениями и метафорами — на протя­жении него автор не раз жертвует событийной и хронологической дос­товерностью, (а иногда даже относится мыслью к прошлому княжеских побед и поражений, что было нехарактерно для обычных летописных списков) для достижения Наибольшего психологического воздействия.

В поисках ответа на вопрос о том, кто же был человек, воспевший поход Игоря и способствовавший Святославу в деле сплочения князей русских для решительного похода на половцев, большинство исследо­вателей сходятся на том, что он принадлежал дружине князя киевско­го Святослава, либо — дружине Игоря, князя Новгород-Северского; хотя часть исследователей допускали галицко-волынское происхожде­ние автора «Слова».

Но родился ли он в Киеве, Новгород-Северском или Галицко-Во- лынском княжестве, был ли дружинником или междукняжеским по­этом, остаётся несомненной как приближенность его к придворным, княжеским кругам, так и тесная, неразрывная связь с народным нача­лом. Впрочем, ничего странного в этом не было, так как выходцы из крестьян и холопов нередко попадали не только в младшую, но даже в старшую дружину. Эта связь с народом проявляется и в определённо сильном влиянии, которое оказала на поэта устная словесность (влия­ние это представляется большим, чем литературы книжной), и в аними­стической системе мироощущения, восприятия природы, духом которой проникнуто всё «Слово».

Профессор Н. К. Гудзий отмечал, что в «Слове» «больше, чем в любом другом русском памятнике присутствуют элементы языческой мифологии». И действительно, сама природа является в произведении активно действующим лицом; присутствуют старые языческие боги — Велес, Даждь-Бог, Стрибог, Хоре; появляются мифические Див, Оби­да с «лебедиными крылы», Карна и Жля. Но, принимая во внимание время, когда жил автор «Слова» и его приближенность к околокня- жеским кругам, нет оснований считать, что он не был связан с хрис­тианством (подтверждения этому находятся и в тексте: вспомним хоть заключительное «аминь»). Следует учитывать так же, что в те време­на ещё очень живо было двоеверие, поэтизировавшее природу, язы­ческая основа которого особенно сильно чувствовалось в народном, массовом восприятии мира.

Почему же безымянный автор обращается в основном к языческим, а не христианским связям? На это существует ряд оснований.

Во-первых, это уже оговоренное выше влияния литературы устной, т.е. народной, которой языческое начало было исконно ближе.

Во-вторых, зная, что именно на устоявшуюся языческую основу, веками жившую на Руси, было привнесено, причём насильственно, хри­стианство, встречавшее активный отпор, после обусловившей двоеверие; нам кажется справедливым предположить, что поскольку два столетия новой веры (недолгий срок для несколько медлительного и упрямого русского менталитета) не могли в корне изжить взлелеянное столетья­ми, автор «Слова» мог, исходя из специфики своих задач, резонно рас­считывать — сознательно или интуитивно — что скорей найдёт отклик, апеллируя к глубинным, устойчивым понятиям, которые живы искон­ной, «генетической» памятью предков в душе каждого русского челове­ка — независимо от того, князь он или простой крестьянин.

Оставив, впрочем, этот фактор на правах догадки, обратимся к тре­тьему, наиболее, на наш взгляд, значимому. Решающую роль, по-види­мому, сыграло то обстоятельство, что внутреннему творческому само­ощущению автору «Слова» живое и яркое поэтическое восприятие, свойственное язычеству, было ближе и созвучней холодноватой сдер­жанности христианства. Здесь любопытно вспомнить Веселовского, ко­торый отмечал, что с приходом христианства яркие эпитеты сменяются на полутона (опять же — чем ярче, эмоциональней произведение, тем больше у него шансов произвести сильное впечатление).

Неудивительно поэтому, что образ природы в «Слове» является до­минирующим. В полном соответствии с языческим мироощущением природа в «Слове» — не фон, театр, на котором разворачиваются собы­тия, — она органически связана с каждым действующим лицом, одно­временно взирая на происходящее и принимая непосредственное в нём участие. Она во всём и всё в ней.

Природа здесь — не бессловесна, она звучит, говорит в полный го­лос: «нощь стонущи», «галици свою ръчь говоряхуть», «земля тугнеть», а Донец обращается к Игорю с речью человечесхой.

Вообще, всё «Слово», как и сама природа, звучит, поет, звенит на разные голоса: в нём «крычат тыгьгы», «тутнеть земля», «трубы трубять», «гримлють сабли», «трещать» и «поють кота харалужныя», «вьются го­лоси», а Ярослав с вельможами побеждают не просто так — «звонячи въ прадедкою славу». Именно через образ природы выражает автор сочув­ствие, сострадание — не столько даже войску Игоря, лично его пораже­нию, сколько всей Русской земле, предчувствуя, чем может обернуться для неё это поражение. Принимая живое участие в людях, природа пред­стаёт в «Слове» жалеющей и помогающей. Вещим сердцем чуя беду, вся­чески старается она предупредить Игоря, а когда не внимает он знаме­нию — то и помешать: «солнце ему тьмою путь заступаше; нощь стону­щи ему грозою». Не дремлют и силы враждебные дружине Игоря: «уже во бъды его пасеть птиць по дуб по; влъци грозу въ срожать по яругамъ; орли клектом на кости звъри зовуть; лисицы брешуть на чръленыя щиты». «О Руская землъ, уже за шеломянемъ еси! » — сокрушается ав­тор: родная земля не дала бы в обиду, защитила бы своих сынов.

Но вот «падоша стязи Игоревы» и «ничить трава жалощами, а дре­во с тугою къ земли преклонилось», так же, как почти век назад «уны- ша цвъты жалобою, а древо съ тугою къ земли пръклонилося», когда погиб юный князь Ростислав.

Единство природы и человека особо подчеркивается упоминанием богов — олицетворенных сил природы — как родственников: Боян назван внуком Велеса, ветры — Стрибожьими внуками, русский народ — Даждь- Божьими внуком. Поэтому необыкновенно органично выглядит то, что причитания Ярославны обращены к стихиям — ветру, солнцу и Днепру, их заклинает она не быть суровыми к её милому. «Възлелъй, господине, мою ладу къ мнъ, абыхь не слала к нему слез на море рано» — просит она Днепр.

Гениальный композиционный ход: плач Ярославны стоит не после пленения Игоря, что было бы естественно, а г ораздо позже, перед самым его бегством — благодаря этому плач становится магическим заклинани­ем, вызвавшим самое бегство Игоря.

И уже «Игореви князю богъ путь кажеть изъ земли Половецкой на землю Рускую»; снова природа покровительствует князю — «врани не граахуть, галици помлъкоша, сорокы не троскоташа», чтобы слышал Игорь погоню; дятлы ему «тектомъ путь къ ръцъ кажуть», Донец при­ветствует и «теплыми мъглами» укрывает».

Создается впечатление, что персонаж «Слова» не князь Игорь с дружиной, не брат его, буй-тур Всеволод, даже не Святослав, хотя он и выведен здесь идеальным князем, что было далеко от действительно­сти; главное здесь — сама природа, основной образ которой — русская земля, народ, о которых дума, тревога автора.

В этом образе воплощена народность, беспокойство судьбой «вну­ка Даждь-божьего», боль за родную землю, где не так давно «рътко ратаевъ кикахуть, иъ часто врани граяхуть, трупгя себъ дъляче» — что- то будет с ней далее, не отдадут ли ее снова на растерзание — вражес­ким ли нашествиям, своим ли междоусобицам.

Естественные же, природные линии просматриваются в богатом наборе художественных средств, используемых автором «Слова». Излюб­ленное его средство раскрытия событий и фактов — символическое со­ответствие. Наступление войск половецких он описывает как идущие с моря «чръныя тучи», которые «хотять прикрыти» четыре солнца, то есть погубить четырех князей; битва сравнивается с посевом: «черна земля под копыты костьми была посеяна, а кровью польяна, тутою взыдоша по Руской земли», с брчным пиром: «ту кроваваго вина не доста; ту пир докончаша храбрии русичи: сваты напоиша, а сами полегоша за землю Рускую»; Святослав, вспоминая Всеславовы похождения, с молотьбой кровавый бой сравнивая: «На Немизъ снопы стелють головами, моло- тятъ цепи харалужными, на тецъ животъ кладуть, въють душу отъ тъла». Постоянно используются и более простые символические образы: «ко­пие преломити конець поля половецкаго», «испити Шеломомъ Дону», «летая умом под облакы», «Игорь князь высъдъ из седла злата а въ съдло кощшево». Неисчислимые метафоры, на которых стоит все «Слово»: беда «пасет птиць по дубию», «кровавыя зори свъть повъдають», князья «сами на себъ крамолу ковати», «печать жирна тече средь земли Рускыи».

Показательны — сплошь из мира природы — и эпитеты; на протяже­нии «Слова» князья постоянно сравниваются с соколами, «Дремлеть въ полъ Ольгово хороброе гнъздо. Далече залетьло!» — говорит автор, ког­да войско отдыхает перед решающей битвой. Боян — «соловш стараго времени», Всеволода неизменно величают «буй-тур» или «яръ-тур»; «акы тури рыкаютъ» храбрая дружина; «Гзакъ бъжитъ сърым вълком»; полов- чанин поганый — «чръный ворон». Ярославна «зегзицею рано кычеть», а Игоро спасается из плена «горнастаемъ», «белымъ гоголемъ», «бусымъ влъкомъ» и «соколомъ».

Многие употребляемые автором эпитеты заимствованы отчасти из устной, отчасти из книжной поэтической традиции. Так, напри­мер, эпитет «борзый», как и во многих других письменных памятни­ках, прилагается в «Слове» лишь к коню, причем в устной поэзии не встречается такое сочетание; эпитет же «златой» и всяческие его про­изводные («златоверхий», «златокованый» и др.), во многих сочета­ниях, в коих он дан в «Слове», находит параллели и в устной поэзии.

Но, хотя «Слово» остается памятником, несомненно отразившим в себе некоторые особенности стиля, предшествовавшей и современной автору литературе, это не дает, однако, оснований обвинять его в отсут­ствии своего голоса, преувеличивать значение элементов заимствования в «Слове» (как это сделал в своем «Взгляде на «Слово о полку Игореве» В. Ф. Миллер).

В силу своей уникальности, (при том, что аналогичные литератур­ные памятники безвозвратно для нас утеряны), «Слово о полку Игоре­ве» остается неоценимым достоянием русской литературы и культуры в целом, свидетельствуя о ее высотах, оставленных древней Русью в на­следство последующим векам русской поэзии. Нельзя не отметить, что именно народный колорит является основой поэтики, им до последней детали проникнут ценнейший древнерусский литературный памятник.