ПРИНЦИПЫ КОМИЧЕСКОГО. Комедия едва ли не самый трудный жанр литературы. О природе комического эффекта размышляли философы древ­ности и новейшие теоретики искусства, но никто еще не дал исчерпывающего объяснения. Английский драматург Сомер­сет Моэм заявил, что «в отношении комедии выдвигать требо­вание реалистичности едва ли разумно. Комедия — искусст­венный жанр, в ней уместна только видимость реальности. Смеха следует добиваться ради смеха».

Мольер, создатель национальной французской комедии, перешагнувший рубежи своего времени и границы своей стра­ны, классик мировой литературы, всем своим творчеством опровергает такой взгляд на комедию.

Его комедия прежде всего умна, более того, она философична, Она вызывает смех зрителя, но это «не смех ради смеха», это смех во имя решения огромной важности нравственных и соци­альных проблем. «Смех часто бывает великим посредником в деле отличения истины от лжи», — писал В. Г. Белинский. Именно такой был смех Мольера. Театр Мольера, в сущности, — великая школа, где драматург, смеясь и балагуря, поучает зрителя весе­лым шутливым языком, ставя перед ним глубочайшие полити­ческие, общественные, философские, нравственные проблемы.

Имя Тартюфа известно людям мира. Даже те, кто никогда не читал комедии Мольера и не видел ее на сцене, не раз слышали это имя и, может быть, сами произносили. Оно вош­ло в мировой речевой обиход как всеобщее нарицание лицеме­рия во всех его проявлениях, подлости и развращенности под маской благопристойности, показного, лживого благочестия, всякой неискренности, фальши. Мы постоянно встречаем это имя в качестве нарицания лицемерия в художественной, по­литической, публицистической литературе.

Драматург основательно обдумал все детали сценического воплощения лицемера. На сцене Тартюф появляется не сразу, а лишь в третьем акте, В течение двух актов зритель готовит­ся к лицезрению негодяя. Зритель напряженно ждет этого момента, ибо только о Тартюфе идет речь на сцене, о нем спорят; одни клянут его, другие, наоборот, хвалят. Это метод работы Мольера. Таков классицистический театр. Луч про­жектора направлен в одну точку, на одну заранее взятую чер­ту характера, все остальное, за пределом этого яркого луча, остается в тени. Весь человеческий характер не вырисовыва­ется в целом, ибо это не входит в задачи автора, зато наиболь­шей выпуклости достигает главенствующая черта.

Мольер помнит главный принцип своей эстетической про­граммы: поучать, развлекая. Он смешит зрителя, прибегает иногда к приемам обнаженной клоунады (полон комического эффекта диалог между Оргоном и служанкой Дориной).

Сущность проповедей Тартюфа предстает зрителю в коми­ческих признаниях простоватого Оргона, когда он с благочес­тивым восторгом рассказывает о своих чувствах, порождае­мых проповедями Тартюфа, и ему невдомек, что чувства эти бесчеловечны по существу;

Кто следует ему, вкушает мир блаженный,

И мерзость для него —все твари во вселенной,

Я становлюсь другим от этих с ним бесед;

Он всех примет во мне стирает след

И делает меня чужим всему на свете…

Реплика Клеанта, с ужасом слушающего восторженные речи Оргона, обманутого, ослепленного «благочестием» Тартюфа, пол­на глубочайшей иронии: «Как человечно то, что он преподает!»

Тартюф покорил Оргона своим мнимым благочестием, по­казным самоунижением — давним оружием монахов-лицемеров. Не обходится здесь и без фарсового (внешнего) комиз­ма. Таков, например, рассказ о подвижничестве Тартюфа:

Намедни он себя жестоко упрекал

За то, что изловил блоху, когда молился,

И, щелкая ее, не в меру горячился.

Мольер помнил мудрое правило: уничтожать противников, поднимая их на смех.

Обманщик, негодяй торжествует, На его стороне право, за­кон, но нежданно-негаданно Тартюфа настигает карающая рука короля, «чей острый взор пронзает все сердца и не обма­нется искусством подлеца». Однако развязка комедии настоль­ко неожиданна и так мало реальна, что хоть и утешает зрите­ля, искренне желающего видеть порок наказанным, а добродетель торжествующей, но и дает скептическим умам пищу для сомнений: возможна ли такая развязка, не типич­нее ли иное, а именно — торжество лицемера.

Мольер ратует за умеренность. Он враг крайностей. Эта гу­манистическая идея особенно разительна в свете решительного осуждения подлеца Тартюфа и им проповедуемой противоесте­ственной морали. Оргон переходит от одной крайности к дру­гой; от слепой, не терпящей никаких сомнений веры в досто­инство человека к столь же слепой недоверчивости ко всем.

Нет, больше нет порядочных людей:

От них я в ужасе готов бежать повсюду, —

заключает Оргон, разуверившийся в Тартюфе. Его разубежда­ет Клеант — рупор идей автора: нельзя по одному подлецу судить о всех.

Как странно, право же, устроен человек!

Разумным мы его не видим и вовек;

Пределы разума ему тесней темницы;

Он силится во всем переступить границы, —

негодует Клеант. Умеренность, естественность, здравый взгляд на вещи, гуманная терпимость к слабостям человека и нетер­пимость ко всему, что портит жизнь человека, — вот нрав­ственная философия Мольера.