Приемы создания портрета героя. Булгакова нельзя назвать писателем-фантастом, как, на­пример, братьев Стругацких. Но повести «Собачье сердце» и «Роковые яйца», безусловно, будут отнесены к области науч­ной фантастики; роман «Мастер и Маргарита» — роман прит- чевый, философский, в котором сильно скорее метафизическое начало, традиционно классифицируется как фантастический.

Фантастика для Булгакова, научная или мистическая, не самоцель. В первую очередь для него важно осмысление кар­тины человеческой жизни, человеческой сущности и соотно­шение в человеке и мире темного (от сатаны) и светлого (от Бога) начала. Все остальное — это лишь средства для раскры­тия и более полного освещения замысла.

«Мастер и Маргарита» — роман объемный и многоплано­вый. В нем соединяются и переплетаются три пласта: реаль­ный, метафизический (фантастический) и исторический. Последний можно назвать ирреальным по отношению к основ­ному романному действию, поскольку евангелие от Воланда является еще и книгой Мастера.

В романе нет границы между реальностью и фантастикой. Она стерта или, лучше сказать, разрушена вторжением в ре­альный мир персонажей мистико-фантастических: Воланд и его свита, ГІонтий Пилат, Иешуа и его посланец, а также гости на балу у сатаны. Стираются в романе и временные границы, которые, впрочем, оказываются литературными границами (роман Мастера).

Наиболее интересен и важен момент пришествия Воланда на землю. Сам по себе являющийся Властелином Тьмы и соот­ветственно носителем зла, он, вступая в контакт с представи­телями человеческого рода, оказывается Судией, восстанавливающим истину и наказывающим во имя ее. При помощи этого приема Булгаков говорит о темной человеческой природе, по сравнению с которой сам сатана становится проро­ком истины.

Переплетение фантастического и реального создает в рома­не глубокий пласт философского смысла. С его помощью Бул­гаков в притчевой форме переосмысливает глобальные проблемы и переоценивает догматичные ценности. Это услож­няет восприятие, но и дает возможность читателю и автору расширить сферу осмысляемого и увеличивает возможные от­тенки смысла.

Воланд, возглавляющий мир потусторонних сил, — это дья­вол, сатана, «князь тьмы», «дух’зла и повелитель теней» (все эти определения встречаются в тексте романа). Воланд во мно­гом ориентирован на Мефистофеля «Фауста» Иоганна Вольф­ганга Гете. Само имя Воланд взято из поэмы Гете, где оно упоминается лишь однажды и в русских переводах обычно опускается. В редакции 1929—1930 гг. имя Воланд воспроиз­водилось полностью латиницей на его визитной карточке: «D-г Theodor Voland». В окончательном тексте Булгаков от ла­тиницы отказался. Отметим, что в ранних редакциях Булга­ков пробовал для будущего Воланда имена Азазелло и Велиар.

Портрет Воланда показан перед началом Великого бала: «Два глаза уперлись Маргарите в лицо. Правый с золотою ис­крой на дне, сверлящий любого до дна души, и левый — пус­той и черный, вроде как узкое игольное ухо, как выход в бездонный колодец всякой тьмы и теней. Лицо Воланда было скошено на сторону, правый угол рта оттянут к низу, на высо­ком облысевшем лбу были прорезаны глубокие параллельные острым бровям морщины. Кожу на лице Воланда как будто на­веки сжег загар».

Истинное лицо Воланда Булгаков скрывает лишь в самом начале романа, дабы читателя заинтриговать, а потом уже прямо заявляет устами Мастера и самого Воланда, что на Пат­риаршие точно прибыл дьявол. Образ Воланда отличен от взгляда на дьявола, который отстаивал в книге «Столп и ут­верждение истины» философ и богослов Петр Флоренский: «Грех бесплоден, потому что он — не жизнь, а смерть. А смерть влачит свое призрачное бытие лишь жизнью и насчет Жизни, питается от Жизни и существует лишь постольку, поскольку Жизнь дает от себя ей питание. То, что есть у смерти — это лишь испоганенная ею жизнь же. Даже на «черной мессе», в самом гнезде диаволыцины, Диавол со своими поклонниками не могли придумать ничего иного, как кощунственно пароди­ровать тайнодействия литургии, делая все наоборот. Какая пустота! Какое нищенство! Какие плоские «глубины»!

Это — еще доказательство, что нет ни на самом деле, ни даже в мысли ни Байроновского, ни Лермонтовского, ни Вру- белевского Диавола — величественного и царственного, а есть лишь жалкая «обезьяна Бога»…»

В редакции 1929—1930 гг. Воланд еще во многом был такой «обезьяной», обладая рядом снижающих черт. Однако в окон­чательном тексте «Мастера и Маргариты» Воланд стал иным, «величественным и царственным», близким традициям лорда Байрона, Гете, Лермонтова.

Воланд разным персонажам, с ним контактирующим, дает разное объяснение целей своего пребывания в Москве. Берлио­зу и Бездомному он говорит, что прибыл, чтобы изучить най­денные рукописи Геберта Аврилакского. Сотрудникам Театра Варьете Воланд объясняет свой визит намерением выступить с сеансом черной магии. Буфетчику Сокову уже после скандаль- ного сеанса сатана говорит, что просто хотел «повидать моск­вичей в массе, а удобнее всего это было сделать в театре». Маргарите Коровьев-Фагот перед началом Великого бала у са­таны сообщает, что цель визита Воланда и его свиты в Москву — проведение этого бала, чья хозяйка должна носить имя Маргарита и быть королевской крови.

Воланд многолик, как и подобает дьяволу, и в разговорах с разными людьми надевает разные маски. При этом всевиде- ние сатаны у Воланда вполне сохраняется: он и его люди пре­красно осведомлены как о прошлой, так и о будущей жизни тех, с кем соприкасаются, знают и текст романа Мастера, бук­вально совпадающего с «евангелием Воланда», тем самым, что было рассказано незадачливым литераторам на Патриарших.

Нетрадиционность Воланда в том, что он, будучи дьяволом, наделен некоторыми явными атрибутами Бога. Диалектиче­ское единство, взаимодополняемость добра и зла наиболее плотно раскрываются в словах Воланда, обращенных к Левию Матвею, отказавшемуся пожелать здравия «духу зла и пове­лителю теней»: «Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фанта­зии наслаждаться голым светом? Ты глуп».

У Булгакова Воланд в буквальном смысле возрождает со­жженный роман Мастера; продукт художественного творчест­ва, сохраняющийся только в голове творца, материализуется вновь, превращается в осязаемую вещь.

Воланд — носитель судьбы, это перекликается с давней тра­дицией в русской литературе, связывавшей судьбу, рок, фа­тум не с Богом, а с дьяволом. Наиболее ярко это проявилось у Лермонтова в повести «Фаталист» (1841 г.) — составной части романа «Герой нашего времени». У Булгакова Воланд олице­творяет судьбу, карающую Берлиоза, Сокова и других, престу­пающих нормы христианской морали. Это первый дьявол в мировой литературе, наказывающий за несоблюдение запове­дей Христа.