ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ. «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал, и медленно пошел к мосту». Он из­бегал встреч с хозяйкой, потому что задолжал ей; задавленный бедностью, он Сторонился всех. Молодой человек не был труслив и забит, но обстоя­тельства жизни вынуждали его так себя вести.

Брезгливо морщась, он проходил мимо распивочных заведений. Между прочим, был этот человек замечательно хорош собой, но одет «до того худо»,

что даже привычный к бедности человек посовестился бы выходить днем на улицу в таких лохмотьях. Но не это смущало его, а замечание пьяного о шляпе, безобразный вид которой запоминался людям. «Вот эти-то мелочи и губят всегда и Все»,— обронил Раскольников — так звали этого молодого человека.

Он шел «делать пробу своему предприятию». С замиранием сердца и нервной дрожью подошел он к огромному дому и вошел в него. Темнота нравилась ему. Раскольников дернул колокольчик, вскоре дверь приоткры­лась, и жилица, крошечная старушонка лет шестидесяти, стала недоверчиво оглядывать его в щель своими темными глазками. Она вспомнила его и впу­стила: Раскольников уже приходил к ней за деньгами под залог. На сей раз он принес серебряные часы, отцовские, за которые просил четыре рубля, но ростовщица дала полтора. Выхода не оставалось — Раскольников согласился. Получив в итоге один рубль пятнадцать копеек, он вышел на улицу. На душе было гадко, и решение зайти в распивочную показалось ему спасительным. Раскольников не привык к многолюдию, толпа раздражала его, он избегал даже студенческого общества, но теперь его вдруг потянуло к людям.

Среди посетителей взгляд Родиона Раскольникова выбрал человека лет пятидесяти, среднего роста, с проседью и большой лысиной, плохо одетого, лицо этого человека отекло от постоянного пьянства, однако во взгляде его светилась восторженность, был «смысл и ум». Этим посетителем оказался титулярный советник Семен Захарович Мармеладов. Он пересел поближе к Раскольникову и заговорил: «… Бедность не порок, это истина. Нищета, милостивый сударь, нищета — порок-с. В бедности вы еще сохраняете свое благородство врожденных чувств, в нищете же никогда и никто. За нищету даже и не палкой выгоняют, а метлой выметают из компании человеческой». История жизни Мармеладова напоминала сотни таких трагедий. «Состра­дание в наше время даже наукой воспрещается,— продолжал говорить Мармеладов. — И так уже делается в Англии, где политическая экономия…» На вопрос Раскольникова, зачем же просить у людей, которые глухи к стра­даниям других, Мармеладов ответил: «А коли идти больше некуда, не к кому…,» Безвыходность и безысходность, понял Раскольников.

Трагедия Мармеладова звучала буднично: пропил косыночку, чулки жены Катерины Ивановны, которая работает с утра до вечера и умудряется в бедности содержать дом в чистоте. Катерина Ивановна от первого брака имела троих детей. Прежний муж, с которым она сбежала из родительского, дома, бил ее, играл в карты. Когда он умер, она, образованная и воспитанная, от безысходности и нищеты вышла замуж за Семена Захаровича Мармела­дова, тогда чиновника. Однако из-за пьянства он лишился места, и семья осталась без средств к существованию. Дочь Мармеладова, Соня, пошла на панель, чтобы прокормить детей Катерины Ивановны. Соня жила по желтому билету. Именно об этом со скорбью в голосе сообщил Мармеладов Раскольни­кову. Когда Соню стали упрекать в дармоедстве, она решилась на последний шаг: «Надела платочек и с квартиры отправилась, а в девятом часу назад возвратилась. Пришла и прямо на стол тридцать целковых Катерине Ива­новне выложила, не сказав ни слова». Потом Катерина Ивановна у Сонеч­киной постели весь вечер на коленях простояла, ноги ей целовала, а Мар­меладов, этот раздавленный жизнью человек, лежал пьяненький.

В тот вечер он, прихватив с собой кое-какие вещи, ушел из дому, продал, заложил все, что унес, и пятый день пьет. Когда стало не на что пить, пошел к дочери, и она отдала ему последние тридцать копеек. Пьяный Мармеладов говорил: «Жалеть меня не за что! Меня распять надо, распять на кресте, а не жалеть! Не веселья жажду, а скорби и слез!»

Раскольников взялся отвести нового знакомца домой: тот боялся яв­ляться туда один. Признаваясь в этом Раскольникову, он пояснил, что страшится не того, что ему «будут волосы драть»: «Я ее глаз боюсь, да… глаз. Красных чахоточных пятен на щеках… и еще — ее дыхания боюсь… Детско­го плача боюсь».

Жилище Мармеладова поразило Раскольникова своей убогостью. Уви­дев мужа, Катерина Ивановна закричала: «Пропил, все, все пропил! Голод­ные, голодные. О, треклятая жизнь!» Раскольников поспешил уйти, не сказав ни слова, но, уходя, сгреб последние’деньги в кармане и незаметно положил на окошко. Вспомнив о Соне, о том, что они пользуются ею, по­думал: «Ко всему^то подлец-человек привыкает».

На следующий день он проснулся поздно, злой и раздражительный, с ненавистью осмотрел свою каморку, похожую на гроб, ему хотелось уйти от всех, как черепаха в свою скорлупу. На вопрос служанки, почему он ничем не занят, не ищет, где можно заработать, Раскольников ответил, что то, что он умеет делать — детей учить, не доходно, за «них платят медью».

Тут выяснилось, что пришло письмо от матери. Родион поднес его К губам и поцеловал. Письмо было печальное, тяжелое. Он узнал, что его сестра Дуня служит гувернанткой в доме господ Свидригайловых, терпит грубости. Часть заработанных денег она отправляла брату, чтобы он мог закончить учебу. Обстоятельства Складывались так, что после бесстыдных домогательств хозяина Дуне следовало сразу уйти, но она взяла деньги вперед и их надо было отработать. Письмо, большое и подробное, содержа­ло сообщение о том, что после всех бед репутация Дуни как приличной девушки наконец восстановлена и к ней посватался Петр Петрович Лужин, который просил скорого ответа. «Человек он благонадежный и обеспечен­ный, служит в двух местах и уже имеет свой капитал»,— писала мать, со­общив также, что Лужин едет в Петербург, чтобы открыть адвокатскую контору, и ему нужен секретарь. Петр Петрович готов встретиться с Родио­ном и поговорить. Письмо заканчивалось такими словами: «Люби Дуню, свою сестру, Родя; люби так, как она любит тебя, и знай, что она тебя бес­предельно, больше себя самой любит. Ты, Родя, у нас все…»

Письмо матери измучило Раскольникова, он понял, что сестра решила продать себя, чтобы иметь возможность и дальше помогать ему. «Не бывать этому браку, к черту господина Лужина!» — заключил он, чувствуя, как в нем все сильнее закипает злоба. Родион был резко настроен против Лужина, его оскорбляли рассуждения этого господина о преимуществе жен, взятых из нищеты и облагодетельствованных мужьями. Мысли о письме, положение матери, сестры тревожили его, и он вышел на улицу.

На бульваре Родион заметил молоденькую девушку. Она ступала не­твердо, в ее одежде все бросалось в глаза и говорило о том, что ее платье надето наспех. К тому же она была пьяна. Недалеко от девушки, явно
нацеливаясь на нее, прохаживался какой-то господин. После короткой стычки с ним Раскольников обратился к городовому с просьбой помочь девушке: «Где-нибудь напоили, обманули… в первый раз… понимаете? Да так и пустили на улицу». Отдав последние двадцать копеек городовому, чтобы тот нанял извозчика и доставил девицу домой, Раскольников с раздражением по­думал: «Чего я ввязался тут помогать?! Ну, мне ли помогать? Имею ли я пра­во помогать? Да пусть их переглотают друг друга живьем — мне-то чего?» Он понимал, что от безысходности кто-то выбирает для себя и такой путь, но не мог смириться с этим.

Раскольников шел к Разумихину, своему университетскому товарищу. Родион не любил общаться с людьми, почти не имел друзей, всех чуждался; те уважали его за усиленную учебу, но никто не любил. Единственный че­ловек, с кем он был откровеннее,— это Разумихин, необыкновенно веселый, общительный и добрый до простоты парень. Он сам содержал себя, добывая деньги кое-какими работами. Разумихин знал массу источников, где мог получить заработок, и в отличие от Раскольникова не пренебрегал и копе­ечной работой. Родион шел к товарищу с намерением попросить его найти для него, Раскольникова, работу, но по дороге передумал и, дойдя до Пе­тровского острова, остановился в полном изнеможении. Сойдя с дороги, он упал на траву и в ту же минуту заснул.

Ему приснился страшный сон. Еще в детстве, гуляя с отцом, они обходи­ли стороной лежавший на их пути кабак, где всегда толпился народ, где орали, ругались, дрались, «вокруг шлялись какие-то страшные рожи». Они с отцом шли в церковь, где были очень старые, без окладов, иконы. И вот теперь Родион увидел во сне этот кабак и много людей возле него. В большую телегу была впряжена маленькая, тощая лошадка. Из кабака вышли пьяные, сели в телегу: толстомордый мужик — Микола, хозяин лошади, обещал всех довезти. Старая лошадь не могла сдвинуть телегу, и Микола стал зверски бить ее кнутом. К нему присоединились другие. «Секи ее! Секи до смерти! — кри­чал мужик. — Мое добро! Что хочу, то и делаю!» Мальчик Родион бежал рядом с лошадкой и видел, как ее секут по глазам, по самым глазам! А Ми­кола продолжал кричать: «Мое добро! Топором ее!» На шею савраски опу­стился железный лом… «Папочка, за что они бедную лошадку убили?» — рас­плакался мальчик. «Пьяные шалят, не наше дело, пойдем»,— сказал отец, уводя сына. Безобразный сон и тяжелое пробуждение навеяли на Раскольни­кова мрачные мысли; он думал о том, сможет ли убить или нет.

Возвращаясь к себе в каморку, Раскольников случайно услышал раз­говор Лизаветы — сестры процентщицы Алены Ивановны, из которого по­нял, что завтра, в семь часов вечера, старуха останется дома одна. «Он всем существом своим почувствовал, что нет у него более ни свободы рассудка, ни воли, что все вдруг решено окончательно. Он завтра осуществит свой замысел — убьёт процентщицу». По дороге домой Родион зашел в плохонь­кий трактиришко и спросил чаю. Случай и в этот раз оказался пророческим для Раскольникова: он стал свидетелем разговора между сидевшими за со­седним столом студентом и офицером. Услышанные подробности об Алене Ивановне произвели на Раскольникова впечатление. Он узнал, что она богата, но не брезгует и рублевым закладом; если просрочил заклад хоть на
день, вещь пропадает. Услышанное еще больше убедило Раскольникова в том, что Алена Ивановна — вша, бесполезный человек в жизни. Оконча­тельно же он укрепился в мысли об убийстве после слов студента: «С одной стороны, глупая, никому не нужная, ничтожная, злая… которая сама не знает, для чего живет, с другой стороны, молодые, свежие силы, пропадаю­щие даром без поддержки. Сто, тысячу добрых дел… можно устроить и по­править на старухины деньги… Не загладится ли одно крошечное престу­пление тысячами добрых дел? За одну жизнь — тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. ..;Да .и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки?.. Она чужую жизнь заедает: она намедни Лизавете палец со зла укусила; чуть-чуть не отрезали!» Расколь­ников был в чрезвычайном волнении, высказанные мысли казались ему справедливыми. Но почему он услышал этот разговор именно сейчас? Как будто кто-то взял его за руку и потянул за собой.

Родиона всегда занимал вопрос: отчего так легко отыскиваются следы почти всех преступлений? Он делает вывод: это оттого, что рассудок и осто­рожность, которые в таких случаях необходимы, уступают место детскому легкомыслию. С ним этого не случится, подумал Раскольников, воля и рас­судок ему не откажут, ибо то, что он намерен совершить,— «не преступле­ние». Что касается материальных затруднений — как поступить со взятым,— то о них он не рассуждал.

Раскольников стал готовиться к убийству: пришил под пальто петлю для топора, завернул в бумагу деревяшку с железкой (будто это заклад), долго искал топор, наконец украл его в дворницкой. Затем отправился в дом процентщицы и тихо поднялся по лестнице, пугливо оглядываясь при каж­дом шорохе, досадуя на себя за то, что не надел картуз вместо шляпы, чтобы выглядеть неприметнее.

На третий звонок старуха, узнав Раскольникова, открыла дверь и впу­стила его Отдав процентщице «заклад», он незаметно, пока та рассматри­вала принесенное, достал топор и убил старуху. Потом снял с ее шеи туго набитый кошелек, стал перерывать вещи, которые приносили под заклад, набивать ими карманы. Вдруг Раскольников услышал крик. Посреди ком­наты стояла внезапно вернувшаяся Лизавета. «Она не успела даже зищитить себя и только чуть-чуть приподняла руку, протянула ее вперед, как бы от­страняя его… Удар пришелся острием прямо по черепу». В это время в дверь позвонили, но Раскольников решил не открывать. Когда пришедшие спустились вниз за дворником, Родион выскочил из квартиры и спрятался в помещении, где был ремонт. В ворота своего дома он прошел «не в полной памяти»… Войдя к себе, Раскольников бросился на диван в чем был и забылся…

Часть вторая

Раскольников пролежал так очень долго; его бил озноб. Наконец стало совсем светло. Дрожа от озноба, он начал снимать с себя все и оглядывать: не осталось ли следов. Вдруг он вспомнил, что кошелек и вещи, взятые у старухи, до сих пор лежат у него по карманам. «Все с глаз долой — и ко­шелек тоже!» — решил Раскольников. Он сгреб все улики в кучу и стоял посреди комнаты, лихорадочно размышляя, куда все это девать, как неожи­данно раздался стук в дверь. На пороге стоял дворник с какой-то серой бумажкой — повесткой в полицию. Раскольников стал поспешно одеваться. «Пропаду так пропаду, все равно!» — подумалось ему.

В полицейском участке выяснилось, что вызвали его по делу о взыска­нии квартирной платы. Узнав об этом, Родион радостно вдохнул: «Не то!» Приободренный, он держал себя теперь увереннее и даже потребовал от квартального, чтобы тот не повышал на него голоса. Между тем краем уха Раскольников услышал разговор: говорили об убийстве двух женщин, рас­сказывали об обстоятельствах дела и о том, что преступник убежал, когда те, кто стучался в дверь, спустились вниз за дворником. Родион направился к двери… но неожиданно упал в обморок. Очнувшись, он увидел, что окру­жающие: квартальный, его помощник и письмоводитель Заметов — смотрят на него как-то странно: «Что это, вы больны?!» Раскольников подтвердил, что да, болен со вчерашнего дня, и его отпустили.

Состояние страха не оставляло его все время. Собрав взятые у старухи вещи, Раскольников спрятал их в отдаленном переулке под большим камнем, пуда полтора весом. Ему стало радостно от мысли, что удалось схоронить концы. Вдруг он остановился — новый, совершенно неожиданный и чрез­вычайно простой вопрос сбил его с толку и изумил: «Если действительно все это сделано сознательно, а не по-дурацки, если у тебя была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже не заглянул в ко­шелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел?» Он почувствовал себя очень больным, ему все было ненавистно и гадко. Одолеваемый мыслями, Родион удивился, что шел не к себе в каморку, а оказался возле дома, где жил Разумихин. Он поднялся к нему на пятый этаж.

Разумихин сидел у себя. Он много работал, зарабатывая переводами статей, иногда очень глупых, но они были востребованы и продавались легко. Он предложил Родиону перевести несколько страниц с немецкого и взять за это три рубля. Тот вначале согласился, но вдруг, уже уходя, без объяснений возвратил и деньги, и листки перевода. Разумихин, пораженный видом Раскольникова, решил, что его приятель болен.

Пробродив шесть часов по городу и чувствуя себя «будто ножницами» отрезанным от всего мира, Родион наконец добрался домой и свалился в горячке. У него начался бред. Очнувшись лишь через несколько дней, он увидел у себя в комнате кухарку Настасью и Разумихина — они ухаживали за ним во время болезни. Родиона больше всего беспокоило, о чем он гово­рил в бреду, не проговорился ли, и был весьма встревожен тем, о чем так беспечно рассказал Разумихин. Оказывается, Раскольников в бреду что-то бормотал о сережках, цепочке, каком-то дворнике, требовал найти ему от­резанную бахрому от штанов (она была выпачкана кровью). Еще больше обеспокоило больного, что Разумихин приводил к нему в каморку Замето- ва (того самого письмоводителя, что был свидетелем обморока Раскольни­кова при известии об убийстве).

Из разговора Разумихина с доктором Зосимовым, который пришел осмотреть больного, Раскольников узнал, что следствие по делу об убийстве пошло по ложному пути — арестован некий красильщик Миколай, но тот вину свою отрицает, утверждая, что обнаруженные у него серьги из сундука убитой старухи нашел за дверью той квартиры, где они с приятелем краси­ли стены. Разумихин заметил: мол, дело ясное, серьги эти обронил, убегая, настоящий убийца.

Разговор был прерван появлением нового лица. Вошел «господин немо­лодых уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брезгливою физио­номией» — Петр Петрович Лужин, жених Дуни. Лужин явился сообщить, что приезжают сестра и мать Раскольникова. Разговор между Петром Петровичем и Родионом не ладился, гость философствовал, говорил общими фразами без знания дела, но свою линию вел четко: «Если мне, например, до сих пор го­ворили: «возлюби», и я возлюблял, то, что из того выходило?.. Я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы… Наука же говорит: возлюби прежде всего одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано». Лужин окончательно не понравился Раскольникову, и он спросил его: «А правда, что вы сказали вашей невесте, будто жену лучше из нищеты брать, чтобы потом над ней властвовать?» Возмущенный Лужин от­ветил, что эти сплетни распускает мамаша Раскольникова. После таких слов Родион пригрозил, что спустит «жениха» с лестницы.

После ухода Лужина разговор перешел в другую плоскость, ту, что вол­новала Родиона. Убийство озадачило следователей, потому что преступник повел себя весьма странно: «И ограбить не умел, только и сумел, что убить! Одних чистых денег на полторы тысячи нашли, кроме билетов».

Выйдя от Раскольникова, Разумихин и Зосимов обменялись мнениями о состоянии души Родиона: «У него что-то есть на уме! Что-то неподвижное, тяготящее… Он ко всему равнодушен, на все отмалчивается, кроме одного пункта, от которого из себя выходит: это убийство…» Когда посетители ушли, Родион, одевшись в то, что купил ему Разумихин на деньги, присланные матерью, тихо вышел. Он принял твердое решение: со всем этим надо кон­чать сегодня же, потому что не хочет так жить.

Пройдя через несколько улиц, на которых было много разного люда: пьяные, женщины, ожидавшие клиентов, толпа зевак, слушавших пение под шарманку,— он вышел к трактиру, где рассчитывал прочитать газету и узнать новости об убийстве. По дороге он вдруг вспомнил, что читал где-то, как приговоренный к смерти, за час до исполнения приговора, думал: «Если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, на узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить,— а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение… — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность,— то лучше так жить, чем сейчас умирать! Только бы жить, жить и жить! Как бы ни жить — только жить!» — «Подлец человек! И подлец тот, кто его за это подлецом называ­ет»,— прибавил Раскольников через минуту. С этими мыслями он зашел в трактир и попросил газет и чая. В трактире оказался Заметов — «с пер­стнями, цепочками, с пробором в черных напомаженных волосах, в щеголь­ском жилете и в несколько потертом сюртуке».

Раскольников знал, что Заметов подсядет к нему. Так и случилось. Рас­кольников С вызовом сказал ему, что зашел специально для того, чтобы отыскать сообщение об убийстве процентщицы… «Мне то что за дело?» — вос­кликнул Заметов. «…Той самой,— добавил Раскольников почти шепотом, приблизив лицо к лицу Заметова,— о которой говорили в конторе, а я в обморок-то и упал». — «Вы или сумасшедший, или…» — проговорил За­метов и остановился, как будто вдруг пораженный внезапной мыслью. За­говорили о фальшивомонетчиках. И опять Родиону захотелось «показать язык» чиновнику — стал говорить, как бы повел себя на месте фальшивомо­нетчиков, чтобы не быть пойманным, а потом и о том, как поступил бы с ве­щами процентщицы, если бы убил ее. И, наконец, напрямик спросил озадачен­ного Заметова: «А что если я старуху и Лизавету убил?» Опомнившись, Раскольников со словами: «Довольно болтать!» — быстро покинул трактир.

На улице ему встретился Разумихин. На все укоры приятеля о том, что тот, больной, ушел невесть куда, Родион грубо заявил, что просит оставить его в покое и не приставать со своей помощью. На это Разумихин сказал: «Видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак!.. Станет стыдно — и воротишься к человеку!» В сердце Раскольникова было пусто и глухо; без всяких мыслей он дошел до «того дома», поднялся по ступенькам и сел на подоконник. Он хотел войти в квартиру, но его не впустили и чуть было не отвели в полицейский участок (контору).

На улице Раскольников увидел толпу и услышал крики. Кругом тес­нился народ, впереди видны были полицейские, а на проезжей части лежал человек. Его сбили лошади какой-то коляски. В пострадавшем Родион узнал Мармеладова. Через три дома находилась квартира Семена Захаровича, и Раскольников уговорил людей перенести бесчувственного Мармеладова туда. Он заботился о нем, как будто дело шло о родном отце: велел позвать доктора, обмыл залитое кровью лицо Мармеладова, когда тот попросил, послал за Священником. Но никто уже не мог помочь Мармеладову: он умирал. На пороге появилась Соня — маленького роста, лет восемнадцати, худенькая, довольно хорошенькая блондинка с замечательными голубыми глазами. Как потерянная, глядела она на умирающего отца, забыв о своем неприличном здесь «уличном» наряде, который «ярко и позорно» выдавал ее профессию. Столько безысходного горя, нищеты было в этой комнате, где лежал умирающий Мармеладов, что священник поник головой и ничего не сказал в ответ на крики Катерины Ивановны: «Бог милостив, да не до нас!» Перед смертью Мармеладов, узнав Соню, которую впервые видел в таком наряде, попытался попросить у дочери прощения, протянул к ней руки, но не удержался и упал с дивана. Он умер в объятиях подбежавшей к нему Сони.

Уходя, Раскольников отдал все имевшиеся у него деньги Катерине Ива­новне и попросил ее дочку Поленьку помолиться за «раба Родиона». Он как будто воспрял духом: «Довольно! — произнес он решительно и торжественно. — Есть жизнь! Не умерла еще моя жизнь вместе со старухой!» В превосходном настроении Раскольников отправился к Разумихину и услышал от него, что у Заметова возникли было подозрения насчет Раскольникова, но теперь он раскаивается, а у доктора Зосимова вообще есть идея, что он, Родион, сумас­шедший. И еще Разумихин заметил, что с Раскольниковым желает познако­миться следователь Порфирий Петрович, дальний родственник Разумихина.

Дома Раскольникова вот уже полтора часа поджидали приехавшие мать и сестра. Они стали сжимать его в объятиях, плача от радости. «Он ступил шаг, покачнулся и рухнул на пол в обмороке».

Часть третья

Придя в себя, Раскольников рассказал, что «прогнал к черту» жениха Дуни, пообещав спустить его с лестницы. Он заявил, что не желает этого брака, потому что не хочет жертвы от сестры: «Либо я, либо Лужин». Пуль- херия Александровна, мать Раскольникова, была в испуге — с замужеством дочери она связывала свои надежды на завтрашний день и не понимала, что случилось с ее Родей. «Да ты с ума сошел, деспот!» — взревел Разумихин, услышав ультиматум Раскольникова. Авдотья Романовна (Дуня) с любо­пытством поглядела на него; черные глаза ее сверкнули — Разумихин даже вздрогнул под этим взглядом. Он утешил родных своего друга, сказал, что все заботы о них и о больном возьмет на себя, но так же, как и Родион, стал отговаривать Дуню (понравившуюся ему с первого взгляда) от брака с Лу­жиным: «Как он смел вас в такие нумера поместить? Знаете ли вы, кого сюда пускают?.. Этот человек не нашего общества. Он соглядатай и спеку­лянт… он дурак!» «Разумихин, разумеется, был смешон со своей внезапною… страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью Романовну, мно­гие извинили бы его!» Сестра Раскольникова была замечательно хороша собой, ее можно было определенно назвать красавицей — высокая, удиви­тельно стройная, грациозная, с черными сверкающими глазами.

Разумихин узнал, что Лужин должен был встретить невесту на вокзале, но вместо этого прислал лакея, а утром передал им записку, где писал, что не желает, чтобы при встрече присутствовал брат Авдотьи Романовны, по­скольку тот оскорбил его. Мало того, сообщал Лужин, Раскольников отдал деньги, с трудом собранные матерью, дочери задавленного экипажем пья­ницы — девице «отъявленного поведения». Чтобы разъяснить все недо­разумения, Пульхерия Александровна и Дуня отправились к Родиону. Тот повторил опять: «Либо я, либо Лужин». Не может Дуня, считал Раскольни­ков, уважать Лужина, а значит, сестра продает себя за деньги.

Прочитав письмо Лужина к невесте, он сказал: «Это мне удивительно, ведь по делам ходит, адвокат, а ведь безграмотно пишет». И еще Родион об­ратил внимание на фразу-угрозу: «пеняйте на себя», если что не так, не по его. Все это очень разозлило Раскольникова, но он сказал, что сделает так, как хотят мать и сестра, и, если они того не желают, не будет присутствовать при встрече Дуни с Лужиным. «Я решила просить тебя, Родя, настоятельно просить, непременно быть у нас на этом свидании»,— заявила Дуня. «Сердись, не сердись теперь, Петр Петрович»,— добавила Пульхерия Александровна.

В эту минуту в каморку Родиона вошла девушка — Софья Семеновна Мармеладова. Она передала просьбу Катерины Ивановны быть завтра на отпевании, а потом у нее «откушать», честь сделать. Раскольников пред­ставил Соню матери и сестре. В разговоре суетился, старался поддерживать нейтральные темы разговора, которые были бы не очень трудными для стеснительной Сони. отыскать сообщение об убийстве процентщицы… «Мне то что за дело?» — вос­кликнул Заметов. «…Той самой,— добавил Раскольников почти шепотом, приблизив лицо к лицу Заметова,— о которой говорили в конторе, а я в обморок-то и упал», — «Вы или сумасшедший, или…» — проговорил За­метов и остановился, как будто вдруг пораженный внезапной мыслью. За­говорили о фальшивомонетчиках. И опять Родиону захотелось «показать язык» чиновнику — стал говорить, как бы повел себя на месте фальшивомо­нетчиков, чтобы не быть пойманным, а потом и о том, как поступил бы с ве­щами процентщицы, если бы убил ее. И, наконец, напрямик спросил озадачен­ного Заметова: «А что если я старуху и Лизавету убил?» Опомнившись, Раскольников со словами: «Довольно болтать!» — быстро покинул трактир.

На улице ему встретился Разумихин. На все укоры приятеля о том, что тот, больной, ушел невесть куда, Родион грубо заявил, что просит оставить его в покое и не приставать со своей помощью. На это Разумихин сказал: «Видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак!.. Станет стыдно — и воротишься к человеку!» В сердце Раскольникова было пусто и глухо; без всяких мыслей он дошел до «того дома», поднялся по ступенькам и сел на подоконник. Он хотел войти в квартиру, но его не впустили и чуть было не отвели в полицейский участок (контору).

На улице Раскольников увидел толпу и услышал крики. Кругом тес­нился народ, впереди видны были полицейские, а на проезжей части лежал человек. Его сбили лошади какой-то коляски. В пострадавшем Родион узнал Мармеладова. Через три дома находилась квартира Семена Захаровича, и Раскольников уговорил людей перенести бесчувственного Мармеладова туда. Он заботился о нем, как буДто дело шло о родном отце: велел позвать доктора, обмыл залитое кровью лицо Мармеладова, когда тот попросил, послал за священником. Но никто уже не мог помочь Мармеладову: он умирал. На пороге появилась Соня — маленького роста, лет восемнадцати, худенькая, довольно хорошенькая блондинка с замечательными голубыми глазами. Как потерянная, глядела она на умирающего отца, забыв о своем неприличном здесь «уличном» наряде, который «ярко и позорно» выдавал ее профессию. Столько безысходного горя, нищеты было в этой комнате, где лежал умирающий Мармеладов, что священник поник головой и ничего не сказал в ответ на крики Катерины Ивановны: «Бог милостив, да не до нас!» Перед смертью Мармеладов, узнав Соню, которую впервые видел в таком наряде, попытался попросить у дочери прощения, протянул к ней руки, но не удержался и упал с дивана. Он умер в объятиях подбежавшей к нему Сони.

Уходя, Раскольников отдал все имевшиеся у него деньги Катерине Ива­новне и попросил ее дочку Поленьку помолиться за «раба Родиона». Он как будто воспрял духом: «Довольно! — произнес он решительно и торжественно. — Есть жизнь! Не умерла еще моя жизнь вместе со старухой!» В превосходном настроении Раскольников отправился к Разумихину и услышал от него, что у Заметова возникли было подозрения насчет Раскольникова, но теперь он раскаивается, а у доктора Зосимова вообще есть идея, что он, Родион, сумас­шедший. И еще Разумихин заметил, что с Раскольниковым желает познако­миться следователь Порфирий Петрович, дальний родственник Разумихина.

Дома Раскольникова вот уже полтора часа поджидали приехавшие мать и сестра. Они стали сжимать его в объятиях, плача от радости. «Он ступил шаг, покачнулся и рухнул на пол в обмороке».

Часть третья

Придя в себя, Раскольников рассказал, что «прогнал к черту» жениха Дуни, пообещав спустить его с лестницы. Он заявил, что не желает этого брака, потому что не хочет жертвы от сестры: «Либо я, либо Лужин». Пуль­херия Александровна, мать Раскольникова, была в испуге — с замужеством дочери она связывала свои надежды на завтрашний день и не понимала, что случилось с ее Родей. «Да ты с ума сошел, деспот!» — взревел Разумихин, услышав ультиматум Раскольникова. Авдотья Романовна (Дуня) с любо­пытством поглядела на него; черные глаза ее сверкнули — Разумихин даже вздрогнул под этим взглядом. Он утешил родных своего друга, сказал, что все заботы о них и о больном возьмет на себя, но так же, как и Родион, стал отговаривать Дуню (понравившуюся ему с первого взгляда) от брака с Лу­жиным: «Как он смел вас в такие нумера поместить? Знаете ли вы, кого сюда пускают?.. Этот человек не нашего общества. Он соглядатай и спеку­лянт… он дурак!» «Разумихин, разумеется, был смешон со своей внезапною… страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью Романовну, мно­гие извинили бы его!» Сестра Раскольникова была замечательно хороша собой, ее можно было определенно назвать красавицей — высокая, удиви­тельно стройная, грациозная, с черными сверкающими глазами.

Разумихин узнал, что Лужин должен был встретить невесту на вокзале, но вместо этого прислал лакея, а утром передал им записку, где писал, что не желает, чтобы при встрече присутствовал брат Авдотьи Романовны, по­скольку тот оскорбил его. Мало того, сообщал Лужин, Раскольников отдал деньги, с трудом собранные матерью, дочери задавленного экипажем пья­ницы — девице «отъявленного поведения». Чтобы разъяснить все недо­разумения, Пульхерия Александровна и Дуня отправились к Родиону. Тот повторил опять: «Либо я, либо Лужин». Не может Дуня, считал Раскольни­ков, уважать Лужина, а значит, сестра продает себя за деньги.

Прочитав письмо Лужина к невесте, он сказал: «Это мне удивительно, ведь по делам ходит, адвокат, а ведь безграмотно пишет». И еще Родион об­ратил внимание на фразу-угрозу: «пеняйте на себя», если что не так, не по его. Все это очень разозлило Раскольникова, но он сказал, что сделает так, как хотят мать и сестра, и, если они того не желают, не будет присутствовать при встрече Дуни с Лужиным. «Я решила просить тебя, Родя, настоятельно просить, непременно быть у нас на этом свидании»,— заявила Дуня. «Сердись, не сердись теперь, Петр Петрович»,— добавила Пульхерия Александровна.

В эту минуту в каморку Родиона вошла девушка — Софья Семеновна Мармеладова. Она передала просьбу Катерины Ивановны быть завтра на отпевании, а потом у нее «откушать», честь сделать. Раскольников пред­ставил Соню матери и сестре. В разговоре суетился, старался поддерживать нейтральные темы разговора, которые были бы не очень трудными для стеснительной Сони.

Возвращаясь от сына в «нумера», Пульхерия Александровна сказала дочери, что боится «этой девицы», чувствует, «тут-то вот главное-то и си­дит», вот и Петр Петрович, дескать, о ней пишет. «Петр Петрович негодный сплетник»,— вдруг отрезала Дунечка.

Между тем Раскольников, отозвав Разумихина в сторону, попросил свести его со следователем ГІорфирием Петровичем: дескать, у старухи-процентщицы остались в закладе часы, доставшиеся Раскольникову от отца, и колечко, по­даренное Дуней, и он хотел бы получить вещи обратно. По дороге к Порфи- рию Петровичу Разумихин возбужденно говорил: «Так вот почему ты в бреду о каких-то колечках и цепочках все поминал… теперь все ясно!» — «Экий ведь наивный дурак!» — подумал Раскольников. Порфирия Петрови­ча, ведущего дела об убийстве женщин, Разумихин охарактеризовал так: малый умный, очень даже неглупый, только какой-то склад мнений особен­ный; «недоверчив, скептик, циник… а дело знает». Такая оценка встревожила Раскольникова.

Порфирий Петрович, как только услышал, что гость имеет к нему «дель­це» и интерес, приготовился его слушать. Раскольников ясно изложил дело: он хотел бы возвратить вещи, стоили они копейки, но это память об отце. Раскольников смотрел на Порфирия Петровича и не мог не обратить внима­ния на выражение его глаз, «с каким-то жидким водяным блеском, прикрытых почти белыми моргающими, точно подмигивая кому, ресницами». Оказалось, что все заклады уже известны следователю, последним о своих заявил Рас­кольников, оправдавшись болезнью. Порфирий Петрович не скрывал инте­реса к подробностям поведения и щедрости Раскольникова, о которых гово­рили ему Разумихин и Заметов. Родион дрожал от бешенства, в происходящем разговоре ему слышалось подозрение, обрастающее в его мозгу подробностя­ми. «Зачем я пришел? — спрашивал он себя — Врете, не сдамся!»

Заговорили о сущности преступлений. Разумихин изложил воззрения социалистов: «Все у них потому, что «среда заела» — и ничего больше! От­сюда…если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут… и все в один миг станут праведными. Натура не берется в расчет». Если следовать социалистам, говорит он, то выходит, что стоит какой-нибудь «математической голове» придумать «правильное» социальное устройство, разом исчезнут все преступления. А где же «живой процесс жизни»? Оттого-то социалисты инстинктивно и не любят историю.

«Меня всегда интересовала ваша статейка «О преступлении», имел удо­вольствие ее прочесть»,— обратился вдруг Порфирий Петрович к Расколь- никому, имея в виду статью, написанную последним несколько месяцев назад. «Я рассматривал, помнится, психологическое состояние преступника в продолжение всего хода преступления»,— ответил Раскольников. «Да-с, и настаиваете, что акт исполнения преступления сопровождается всегда болезнью». Порфирий Петрович свел разговор к тому вопросу, который его интересовал: в статье содержался намек на то, что есть люди на свете, люди обыкновенные, которым нельзя преступать закон, и необыкновенные, кото­рые вполне имеют право совершать всякие бесчинства и преступления, и для таких людей будто бы и закон не писан. Раскольников понял, в чем дело и на что его хотят натолкнуть. Он решил принять вызов: «Я просто намек­нул, что «необыкновенный» человек имеет право, не официальное, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть через иные препятствия, и единственно в том случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует». Раскольников убежден, что если Кеплеровы, Ньютоновы открытия не смогли бы стать известны людям иначе как с пожертвованием жизни десяти, ста и более человек, мешавших этому открытию, то Ньютон имел бы право, даже обязан был устранить этих людей. Раскольников называл имена известных ученых, полководцев, религиозных деятелей, которые «переступили», но никто их не судит за это.

Главный смысл его теории заключался в том, что люди, по закону при­роды, вообще делятся на два разряда: низших (обыкновенных), на материал, служащий для зарождения себе подобных, и людей, имеющих дар, талант сказать «новое слово». Первые живут в послушании, «любят быть послуш­ными». Вторые, если им надо будет для своей идеи перешагнуть и через труп, через кровь, то они могут дать себе разрешение «переступить». Вторые «дви­гают мир и ведут его к цели». Порфирий Петрович возразил резонно: «Страш­но, если таких «вторых» много будет». На это Раскольников ответил: «Людей с новой мыслью, даже чуть-чуть только способных сказать что-нибудь новое, необыкновенно мало рождается, даже до странности мало. Ясно только, что порядок зарождения людей, всех этих разрядов… должно быть весьма верно определен каким-нибудь законом природы». — «Ты серьезно, Родя?.. — вскричал наконец Разумихин. — Ведь это разрешение крови «по совести», это… страш­нее, чем официальное разрешение кровь проливать…» — «Совершенно спра­ведливо, страшнее-с»,— отозвался Порфирий. О совести Раскольников сказал так: «У кого она есть, тот страдай, коль сознает ошибку! Это и наказание ему,—опричь каторги». Порфирий Петрович задал ему еще один «вопросик»: не считал ли себя Раскольников, когда сочинял ту статейку, тоже человеком необыкновенным, говорящим «новое слово», а коли так, то решился ли бы он, например, убить или ограбить, перешагнуть через препятствие? Расколь­ников надменно ответил, что если б и «перешагнул», то Порфирию об этом не сказал, и добавил, что Наполеоном себя не считает. «Полноте, кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?» — произнес вдруг Порфирий, а Заметов еще подлил масла в огонь: «Уж не Наполеон ли какой будущий и нашу Алену Ивановну топором укокошил?» На прощание следователь предложил Раскольникову вопрос-ловушку: не видал лji он, принося заклад (за три дня до убийства, по словам Раскольникова), рабочих, красивших на втором этаже? «Да ты что же! — крикнул вдруг Разумихин. — Да ведь кра­сильщики красили в самый день убийства!» — «Фу! Перепутал!» — хлопнул себя по лбу Порфирий.

Раскольников вернулся домой в мрачном настроении. Дворник сказал, что его только что спрашивал какой-то мужчина. Родион нагнал незнаком­ца и поинтересовался, что тому нужно. Незнакомец зловещим взглядом посмотрел на него и произнес одно только слово: «Убивец!» Тихим, слабею­щим шагом, с Дрожащими коленями, воротился Раскольников назад и под­нялся в свою каморку. «Кто он? Кто этот вышедший из-под земли человек? Где был он и что он видел?» — думал он. Минутами он чувствовал, что будто бредит: «Старушонка вздор!… Я не человека убил, я принцип убил… а переступить-то не переступил, на этой стороне остался… За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил? Трудолюбивый народ… «общим  счастьем» занимаются… Нет, мне жизнь однажды дается, я не хочу дожи­даться «всеобщего счастья»… Эх, эстетическая я вошь, и больше ничего!» Раскольников приходит к выводу, что он не относится к «право имеющим». Те не рассуждают, они идут не оглядываясь, как Наполеон, положивший полмиллиона людей в московском походе. Раскольников уснул и увидел кошмарный сон: старуха-процентщица, живая, сидела и смеялась над ним, он начал бить ее по голове, но она смеялась все сильнее и сильнее, «так вся и колыхалась от хохота». Он бросился бежать, хотел вскрикнуть — и про­снулся. На пороге стоял незнакомый Раскольникову человек. «Аркадий Иванович Свидригайлов, позвольте отрекомендоваться»,— сказал он.

Часть четвертая

«Неужели это продолжение сна?» — подумал в первую минуту Рас­кольников. Но гость сразу приступил к цели своего визита: во-первых, он давно мечтал познакомиться с Родионом, а во-вторых, надеется на его по­мощь в «предприятии, прямо касающемся интереса» Авдотьи Романовны. Свидригайлов рассказал, что, хотя его и винят в смерти жены, Марфы Пе­тровны, совесть его чиста: жена умерла от удара, а он лишь два раза за все годы ее хлыстиком стегнул, но ведь женщины иногда очень любят быть оскорбленными, «несмотря на все видимое негодование». К тому же есть среди них такие подстрекательницы, что ни единый «прогрессист» не может за себя поручиться. Что касается Дуни и того, что Свидригайлов «оскорблял ее своими гнусными предложениями», то он здесь скорее жертва — ведь и он способен полюбить.

Свидригайлов поведал Родиону историю своей женитьбы. В юности он был шулером, кутил, наделал много долгов, попал в тюрьму. «Тут и подвер­нулась Марфа Петровна, поторговалась и выкупила за тридцать тысяч сре­бреников». Они прожили безвыездно семь лет в деревне, и все эти годы жена хранила документ об этих тридцати тысячах — на случай, если муж вздумает взбунтоваться. Правда, потом подарила документ ему же на именины. «Ве­рите ли вы, что есть привидения?» — неожиданно спросил Свидригайлов и рассказал, что ему уже трижды являлось привидение покойной Марфы Петровны. «Это помешанный,— подумал Раскольников, а вслух сказал: — Я не верю в будущую жизнь». — «Нам вот все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же не­пременно огромное? И вдруг вместо всего этого… одна комнатка закоптелая, а по всем углам пауки — вот и вся вечность!» — произнес Свидригайлов.

Раскольников, которому надоели философствования гостя, попросил поскорее объясниться по поводу цели его визита. Тот изложил суть дела: он знает, что Раскольников против брака сестры с Лужиным, и хочет помочь Родиону расстроить этот брак. Свидригайлову от Дуни ничего не нужно, но Лужин ей не пара, эту свадьбу «состряпала». Марфа Петровна, и Свидри­гайлов предлагает девушке десять тысяч «компенсации», чтобы она разорвала с женихом. Он просил также передать Дуне, что Марфа Петровна не забыла ее в своем завещании, оставив ей три тысячи. В конце разговора Свидригайлов как-то туманно сказал, что, возможно, скоро отправится в «вояж» и хотел бы перед тем повидать Авдотью Романовну. На вопрос Раскольникова, что это за вояж, он ответил: «Если б знали вы, однако ж, об чем спрашиваете!» И вдруг громко и коротко рассмеялся.

В восемь часов вечера Раскольников с Разумихиным отправились в «ну­мера» к Дуне и ГІульхерии Александровне, куда должен был явиться и Петр Петрович Лужин. Ничего хорошего, как и можно было ожидать, из этой встречи не вышло. Лужин с обиженным видом заявил, что не желает объяс­няться с невестой при ее брате, поскольку тот оскорбил его. Услышав от Раскольникова о завещании Марфы Петровны, Лужин решил рассказать всему семейству, «каков этот человек», Свидригайлов: он, дескать, стал при­чиной двух самоубийств — пятнадцатилетней девочки, которую «жестоко оскорбил», и слуги Филиппа. Дуня начала возражать, утверждая, что Сви­дригайлов всегда обращался со слугами хорошо. Вмешался Раскольников, сказав, что Свидригайлов только что был у него. Произошел скандал. Петр Петрович объявил невесте, что для нее «любовь к мужу должна превышать любовь к брату» и он «не может стоять на одной доске…» «Чтой-то вы совсем нас во власть свою берете, Петр Петрович»,— обиженно заметила Пульхерия Александровна. Кончилось все тем, что Лужин напомнил Дуне: он решил взять ее, невзирая на дурную молву о ней, и она должна быть ему благодарна. Дуня выставила жениха за дверь, к большой радости Разумихина.

Петр Петрович никак не ожидал подобной развязки. Все его планы рушились. С помощью красивой и образованной жены он надеялся далеко продвинуться по службе, а Дуня, как никто, подходила для этой роли. К тому же она бедна и всю жизнь чувствовала бы себя облагодетельствованной им. Одним словом, Дуня была ему крайне необходима, и Петру Петровичу пред­стояло много хлопот…

Между тем Раскольников неожиданно для матери и сестры засобирался уходить, сказав, что, возможно, они видят его в последний раз. Разумихину, который попытался остановить его, он заявил: «Никогда ни о чем меня не спрашивай… Не приходи ко мне… Оставь меня, а их… не оставь. Понимаешь меня?» Разумихин почувствовал, как что-то странное прошло между ними, что-то ужасное и вдруг понятное им обоим. Он побледнел как мертвец.

Родион Раскольников пошел к дому на канале, где жила Соня. Он уви­дел бедную комнату с убогой обстановкой. Соня спросила его, будет ли он на похоронах, и они стали говорить о Катерине Ивановне и Мармеладове. Соня рассказывала, как она любит Катерину Ивановну — это умная, добрая женщина, совсем как ребенок, только помешалась от горя. Раскольников напомнил, что у Катерины Ивановны чахотка и она скоро умрет. Что станет с ее детьми? Со старшей, ГІолечкой, будет то же, что и с Соней. Но девуш­ка не хотела верить в это: «Бог такого ужаса не допустит!» На резонное замечание Раскольникова: «Других допускает же»,— она, не помня себя, выкрикнула: «Ее Бог защитит!» — «Да, может, и Бога-то совсем нет»,— с каким-то злорадством произнес Раскольников. Соня горько зарыдала. Он посмотрел на нее сухим, воспаленным взглядом и вдруг припал к ногам девушки. «Что вы, что вы это? Передо мной!» — пробормотала она. «Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился»,— как-то дико вымолвил Раскольников; он видел перед собой чистое существо, ко­торое сумело остаться незамаранным в окружающей грязи. «Ей три доро­ги,— думал он. — Броситься в канаву, попасть в сумасшедший дом или… броситься в разврат…» Уж не чуда ли она ждет? На вопрос Раскольникова, молится ли она Богу, Соня ответила страстным шепотом: «Что ж бы я без Бога-то была?» На комоде в комнате Сони лежала какая-то книга. Расколь­ников взял ее в руки — это было Евангелие. Как выяснилось, его подарила Соне Лизавета, сестра процентщицы. Соня дружила с ней и после убийства Лизаветы служила по ней панихиду.

Родион попросил ее почитать Евангелие, про воскрешение Лазаря. Соня стала читать громко, восторженно, дрожа и холодея, будто видела все во­очию. Когда она закончила чтение, Раскольников сказал, что пришел «по­говорить о деле»: «Я пришел к тебе. Мы вместе прокляты, вместе и пойдем!» Соня смотрела на него и ничего не понимала. «Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила… ты загубила жизнь… свою (это все равно!). Но ты не выдержишь, если останешься одна… стало быть, нам вместе идти, одной дорогой»,— продолжал он. «Что же делать?» — ломая руки, повторяла Соня. «Что делать? Сломать надо все и страдание взять на себя!.. Свобода и власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!.. Если не приду завтра, услышишь про все сама, и тогда припомни эти’тепе­решние слова… Если же приду завтра, то скажу тебе, кто убил Лизавету… Тебе одной. Я тебя выбрал…» Тем временем за стенкой, в соседней комнате, считавшейся нежилой, находился человек, слышавший разговор Расколь­никова с Соней. И этим человеком был Свидригайлов.

На следующее утро Раскольников явился в отделение пристава след­ственных дел, к Порфирию Петровичу. Он знал, что следователь очень хитер и умеет распутывать самые трудные дела. Действительно, Порфирий Пе­трович начал вести с ним сложную психологическую игру, рассказывать, как люди совершают преступления и на чем попадаются. Например, человек может все прекрасно сделать, а потом «натуры своей не рассчитать» и грох­нуться в обморок в самый неподходящий момент. Объясняя Раскольникову, почему предпочитает подольше оставлять подозреваемого на свободе, Пор­фирий сказал: «…Он у меня психологически не убежит… хотя бы даже и было куда убежать. Видали бабочку перед свечкой? Ну, так вот, он все будет, все будет около меня, как около свечки, кружиться; свобода не мила станет… сам себя кругом запутает… насмерть!..» Раскольников понял, что следователь подозревает его, нервы Родиона не выдержали, и он чуть не выдал себя, когда Порфирий сказал, что знает: Раскольников ходил после убийства на квартиру старухи, разговаривал с дворником.

Внезапно в комнату ворвался арестованный по делу об убийстве Миколай и признался, что это он убил старуху и ее сестру. Опешивший Порфирий Пе­трович злобно вскрикнул: «Не свои слова говорит!» На время следователь забыл о Раскольникове, дав ему уйти, но потом догнал его и сказал, что они еще уви­дятся и «окончательно познают друг друга». Раскольников опять почувствовал себя в безопасности, но его мучила мысль о том, откуда Порфирию Петровичу известно о его приходе в дом старухи на следующий после убийства день.

Все разъяснилось самым неожиданным образом. Дверь в каморку Рас­кольникова отворилась, и на пороге вырос тот самый человек «из-под зем­ли», назвавший его «убивцем». Оказывается, он был среди тех, с кем Роди­он разговаривал, придя в дом убитых женщин, и «от злобы» отправился в контору и рассказал об этом следователю. Теперь он явился к Раскольни­кову просить прощения за оговор и «злобные мысли». Родион облегченно вздохнул: никаких вещественных улик у Порфирия Петровича, как выяс­няется, не было, и он сказал себе: «Мы еще поборемся». На похороны Мар­меладова Раскольников опоздал и отправился на поминки.

Часть пятая

После рокового объяснения с Дунечкой и ее матерью «черный змей ужаленного самолюбия» всю ночь терзал сердце Лужина. На беду, он успел рассказать о своей неудаче с невестой Лебезятникову — приятелю, у которого Лужин жил, приехав из провинции в Петербург. Раздражало Петра Петровича и то, что хозяин квартиры, которую он нанял в ожидании скорой женитьбы, отказывался разорвать контракт, а в мебельном магазине ни за что не хотели возвращать задаток за купленную, но еще не доставлен­ную мебель. Короче говоря, Петр Петрович нес убытки, был этим крайне недоволен и винил во всех своих бедах Раскольникова. Поэтому, когда Ле- безятников сказал, что Катерина Ивановна (жившая на самом верхнем этаже это!’.) же дома) зовет всех жильцов, не исключая и Лужина, на по­минки му;ка, в голове Петра Петровича начал зреть план мести своему главному обидчику.

С Андреем Семеновичем Лебезятниковым, считавшим себя «прогрес­систом» и «обличителем», у Лужина установились странные отношения. С одной стороны, он презирал этого «худосочного и золотушного» пошлень­кого человека, а с другой — приятельствовал с ним, ибо заискивал на всякий случай перед «молодым поколением». Лебезятников, считавший главным своим призванием протестовать против всех и всего, много рассуждал об эмансипации (супружеская неверность — это выражение протеста; мужчина оскорбляет женщину «целованием рук»), об организации «коммун», о «бла­городной деятельности». Занятие Сони он одобрял, как «энергетический и олицетворенный протест против устройства общества».

В планах Лужина Андрею Семеновичу была отведена определенная роль. Он попросил его привести к нему до начала поминок Соню. Сидя за столом с разложенными на нем денежными купюрами, которые он перед тем пере­считывал, Петр Петрович сказал Соне, что хотел бы «по мере сил быть полезным», и вручил девушке десять рублей. Присутствовавший в комнате Лебезятников даже умилился такой доброте соседа.

Тем временем жильцы собирались на поминки. Катерина Ивановна ухлопала на них почти все деньги, чтобы все знали, что муж ее был не хуже других,— возможно, в ней заговорила особая «гордость бедных». Однако почти никто из «приличных» жильцов на поминки не явился. Катерина Ивановна пребывала в раздраженном состоянии, излив в конце концов свое справедливое негодование за неудачные поминки на квартирную хозяйку, немку Амалию Ивановну, назвав ее «сычихой в лентах». Произошел скандал. В самый разгар скандала появился Лужин и заявил, что Соня украла у него сто рублей. Он потребовал, чтобы она призналась в краже, в противном случае грозил «обратиться к мерам весьма серьезным». Соня в ужасе про­тянула Лужину подаренную им же десятку. Катерина Ивановна, чтобы за­щитить Соню и доказать ее невиновность, бросилась к девушке и стала выворачивать ей карманы. Из кармана выпали сто рублей. «Я не брала! Я не знаю!» — закричала Соня разрывающим сердце воплем. В этом ее крике и в плаче бедной, чахоточной Катерины Ивановны было столько страданий, что все пожалели их. Почувствовав настроение публики, Лужин сказал, что, так и быть, прощает Соню, но пусть это послужит ей уроком. «Как это низ­ко!» — раздался вдруг голос Лебезятникова. Шагнув в комнату, он заявил, что видел, как Лужин сам незаметно положил в карман Соне сторублевку, и подумал, что тот хочет тайком от него, Лебезятникова, сделать благодея­ние. Свое заявление он готов подтвердить под присягой. Тогда наконец и Раскольников объяснил собравшимся, в чем был замысел Лужина: он хотел доказать, что Соня, с которой Раскольников подружился,— воровка, и поссорить его с сестрой и матерью. Изобличенный Лужин попытался все-таки вывернуться и прибегнул к наглости, сказав, что обратится в суд, который не поверит заявлению «двух безбожников». Но подвыпивший народ уже теснился вокруг него, кричал и угрожал, а какой-то жилец запустил в Пе­тра Петровича стаканом. Стакан угодил в Амалию Ивановну, которая, не вы­держав «в чужом пиру похмелья», кинулась к Катерине Ивановне и стала гнать ее с детьми из квартиры.

Раскольников отправился на квартиру Сони. Инцидент с Лужиным для Раскольникова был серьезным аргументом в споре, который он вел с Соней. С этого он и начал разговор: «Он, Лужин, упрятал бы вас в острог-то, не случись тут меня да Лебезятникова. Это привело бы к гибели всей семьи: Катерина Ивановна, больная чахоткой, не могла бы прокормить детей, и все погибли бы… Если б вдруг все это теперь на ваше решение отдали: тому или тем жить на свете, то есть Лужину ли жить и делать мерзости, или умирать Катерине Ивановне? Кому из них умереть?» Если бы Соня ответила, что лучше жить Катерине Ивановне с детьми, чем Лужину, Раскольников был бы ею оправдан: вышло бы, что он имел право убить процентщицу. Но во­прос этот не совсем понятен и мучителен для Сони, у нее один ответ: «И к чему спрашивать, чего нельзя спрашивать? Кто тут меня судьей по­ставил: кому жить, кому не жить?»

Минута, когда Раскольников признался Соне, что убил старуху и Лиза­вету, была ужасна, он ощущал ее почти как ту, когда, уже высвободив из петли топор, почувствовал, что уже «ни мгновения нельзя было терять более». «Что вы, что вы это над собой сделали!» — ломая руки и плача, вскрикнула Соня. Она не могла понять, зачем он это сделал. Был голоден? Хотел помочь матери? Раскольников попытался объяснить: будь на его месте Наполеон, решился ли бы Наполеон убить никчемную старушонку, если бы не видел другого способа достичь своей цели? «Я ведь только вошь убил, Соня, бес­полезную, гадкую, зловредную». — «Это человек-то вошь!» — «Да, я знаю, что не вошь,— продолжал Раскольников,— а впрочем, я вру,— прибавил он. — Власть дается только тому, кто посмеет наклониться и взять ее… стоит только посметь… Я захотел осмелиться и убил… Мне надо было узнать тогда… вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу?.. Тварь ли я дрожащая или право имею… Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Что теперь делать, говори!» — спросил он вдруг. «Что делать? — воскликнула Соня, вскочив с места. — Встань! Поди сейчас же, сию минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, и скажи вслух: «Я убил!» Тогда Бог опять тебе жизни пошлет». — «Это ты про каторгу, что ли, Соня? Донести, что ль, на себя надо?» — спросил он мрачно. «Страдание принять и искупить — вот что надо». Раскольников возразил, что ему не в чем каяться, люди сами все плуты и подлецы, они не поймут его, еще и скажут: дурак, что денег не взял, и поэтому «он еще побо­рется, не дастся». Он спросил Соню, будет ли она в острог ходить, когда его посадят, и она горячо воскликнула: «О, буду! Буду!»

В это мгновение кто-то трижды постучал в дверь. Явился встревоженный Лебезятников, рассказавший, что Катерина Ивановна ходила к. генералу — начальнику покойного мужа, ее выгнали, вышел скандал. Теперь она кричит, что возьмет детей и пойдет на улицу — шарманку крутить, пусть, говорит, видят, как дети благородных родителей нищими ходят! Соня, не дослушав его, выскочила на улицу, одеваясь на ходу.

Раскольников вернулся в свою каморку. Никогда еще не чувствовал он себя таким одиноким! Он не помнил, сколько просидел так, обуреваемый мыслями. Вдруг дверь отворилась и вошла Дуня. Она сказала брату, что знает все. Разумихин рассказал ей, что Раскольникова подозревают в убий­стве, но она не верит в его вину и ничего не скажет про это матери. Если же ему что-то понадобится… даже ее жизнь, пусть брат только позовет ее.

После ухода Дуни Раскольников без цели бродил по городу. Его оклик­нули — это был Лебезятников. Он сообщил, что Катерина Ивановна осуще­ствила свое намерение — ходит по улицам и заставляет детей плясать. Действительно, вскоре они увидели толпу и услышали хриплый, надорван­ный голос Катерины Ивановны. В стареньком платье, в сбившейся безоб­разным комом набок соломенной шляпке, она хлопала в такт своими сухи­ми ладонями и учила детей тут же, при народе, плясать. Соня, плача, умоляла ее вернуться домой. Какой-то солидный чиновник подал Катерине Ивановне три рубля, и она стала его благодарить. Сквозь толпу протиснул­ся городовой и потребовал «прекратить безобразие». Дети, испуганные толпой и выходками матери, бросились бежать, Катерина Ивановна с воплем и плачем кинулась их догонять. Пробежав немного, она споткнулась и упа­ла — из ее горла хлынула кровь, обагрив мостовую.

Катерину Ивановну отнесли к Соне, сбежались соседи, среди них и Свидригайлов. Говорили про доктора и священника. Умирающая с со­страданием посмотрела на Соню: «Иссосали мы тебя, Соня… Не надо свя­щенника… Где у вас лишний целковый? На мне нет грехов! Бог и без того должен простить… Сам знает, как я страдала!… А не простит, так и не надо!» Она забылась, но это последнее забытье продолжалось недолго…

Свидригайлов увел удивленного Раскольникова в сторону «на два сло­ва». Сказал, что «похороны и прочее» берет на себя, детей поместит в при­личное сиротское заведение и положит каждому до совершеннолетия по полторы тысяче рублей — это он так употребит те десять тысяч, что пред­лагал Авдотье Романовне. На вопрос Раскольникова, с какой целью он так «разблаготворился», Свидригайлов вдруг ответил фразами самого Расколь­никова: «Лужину-ли жить и делать мерзости или ей умирать?», ведь усопшая не «вошь какая-то». Потом добавил: не помоги он, «Полечка по той же до­роге, что и Соня, пойдет». — «Почему … вы знаете?» — прошептал Расколь­ников. «Да я ведь здесь, через стенку стою. Сосед-с»,— проговорил Свидри­гайлов, колышась от смеха.

Часть шестая

«Для Раскольникова наступило странное время: точно туман упал вдруг перед ним и заключил его в безвыходное и тяжелое уединение». Припо­миная это время потом, он догадывался, что сознание его как будто тускне­ло. Родион помнил, что после смерти Катерины Ивановны несколько раз виделся со Свидригайловым на квартире у Сони. Свидригайлов распоря­жался похоронами, два раза в день служил панихиду по усопшей, поместил всех трех сирот в приличные сиротские дома (помогли отложенные для них деньги — сирот с капиталом устроить гораздо легче, чем нищих). В день похорон пришел Разумихин, и Раскольников узнал от него, что Дуня по­лучила какое-то письмо, очень встревожившее ее, и что отыскался (и уже сознался) убийца старухи. Последнее известие сообщил ему Порфирий Петрович, и не просто сообщил, а «психологически все разъяснил».

Раскольников не на шутку встревожился. Порфирий еще и разъяснил Разумихину психологически, почему Миколай признался! Не может быть такого, чтобы Порфирий хоть на минуту поверил в виновность красильщи1 ка! В душе Родиона поднялась такая ненависть к следователю, что, казалось, он мог бы убить его. Он собрался выйти на улицу… и столкнулся на пороге с самим Порфирием Петровичем. «Может быть, развязка»,— мелькнуло в го­лове. Следователь, как всегда, начал с разговоров, не имеющих никакого от­ношения к делу, а потом вдруг сказал прямо: «Объясниться пришел, голубчик Родион Романыч, объясниться-с!.. Все дотла изложить». Он рассказал, как у него впервые возникли подозрения (после того, как случайно узнал о сцене в конторе, когда Раскольников упал в обморок), как эти подозрения укрепи­лись после чтения расколышковской «статейки в журнальце-с», как он, оказывается, был у него в каморке с обыском (когда Родион лежал в бес­памятстве). Однако, повторил Порфирий английскую пословицу, «изо ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрений никогда не составятся доказательства» — а их следователь не обнаружил. Порфирий специально распускал слухи через того же Разумихина, ожидая, что у Рас­кольникова нервы не выдержат, «коль виноват, так уж непременно придет». А Миколка — «дитя, несовершеннолетнее… фантаст», сектант, из расколь­ников — решил за других пострадать, «страдание принять». Нет, убийца — человек с «раздраженным сердцем», считающий себя не убийцей, а честным человеком, презирающий людей, тут случай, когда «помутилось сердце че­ловеческое».

«Так… кто же… убил?..» — не выдержав, спросил Раскольников. «Да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с…» — убежденно произнес Порфирий Петрович. Раскольников вскочил; мелкие конвульсии прошли по его лицу: «А коли так, зачем вы пришли? Зачем не берете меня в острог?» Следователь ответил, что, во-первых, ему это «невыгодно» — доказательств неопровер­жимых Пока нет, во-вторых, он пришел к Раскольникову с предложением: пока не поздно, явиться с повинной. Порфирий Петрович гарантировал, что за это Родиону «выйдет сбавка», а его преступление следователь представит как «помрачение» («потому что совести оно помрачение и есть»). «Жизнью не брезгуйте! — продолжал Порфирий. — Да много ль вы еще и жили-то? Теорию выдумали, да и стыдно стало, что сорвалось…» Еще хорошо, что вы старушонку только убили. А выдумай вы другую теорию, так, пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали… Вы-то все-таки не безнадежный подлец… Может, вас Бог для чего и бережет… Ну что ж, что вы в другой разряд людей перейдете?.. Станьте солнцем, вас все и увидят». Жизнь, сказал Порфирий Петрович, вынесет Раскольникова на берег и по­ставит на ноги. Дав Родиону два дня на обдумывание, следователь ушел.

Поспешно собравшись, Раскольников вышел из комнаты — он спешил к Свидригайлову. Этот человек до сих пор оставался для него загадкой. Мучила мысль, что, узнав его тайну, Свидригайлов захочет употребить это как-то против Дуни. Он нашел Свидригайлова в трактире, в компании здо­ровой, краснощекой трактирной певицы; перед ним стояла бутылка шам­панского. Раскольников с минуту рассматривал Свидригайлова, лицо кото­рого и раньше поражало его. «Это было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску: белое, румяное, с алыми губами, светло-белокурою бородой. Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то слишком тяжел и неподвижен». На вопрос Раскольникова, зачем Свидригайлов приехал в Петербург, тот ответил, что «больше насчет женщин». — «Только что по­хоронив Марфу Петровну?» — «Зачем же бросать женщин, коли я до них охотник?.. В этом разврате по крайней мере есть что-то постоянное… Не будь этого, ведь этак застрелиться, пожалуй, пришлось бы…» На слова Раскольни­кова-о «мерзости всей этой обстановки» Свидригайлов предложил рассказать ему о том, как одна женщина уже «спасала» его, этой особой была… сестра Раскольникова, Дуня.

Свой рассказ Свидригайлов начал с известных обстоятельств его же­нитьбы. С Марфой Петровной у них «состоялся изустный контракт»: Сви­дригайлов никогда не оставит жену, никогда не заведет постоянной любов­ницы, Марфа Петровна позволяет мужу приволокнуться за сенными девушками, но Боже его упаси завести роман с женщиной благородного сословия, и, наконец, случись у Свидригайлова «серьезная и большая страсть», он должен непременно открыться жене.

Дуню Марфа Петровна сама ввела в дом, была необыкновенно к ней рас­положена и даже сердилась на мужа за его холодное обращение с новой гу­вернанткой. Конечно, Марфа Петровна раскрыла Дуне «всю подноготную» мужа. Тут случилась у него «история» с симпатичной сенной девушкой

 

Парашей. Адотья Романовна, сверкая глазами, потребовала оставить Парашу в покое. «Я сыграл свою роль недурно,— признался Свидригайлов. — Все сва­лил на свою судьбу, прикинулся алчущим света и пустил в ход верное средство к покорению женского сердца — лесть. Ведь как бы ни груба была лесть, в ней непременно половина кажется правдой. Но я был слишком нетерпелив и все испортил. К тому же я сглупил — стал издеваться над ее «пропагандой»… Появилась опять Параша, да не одна… начался содом. Мне снилась Авдотья Романовна, шелест ее платья. И представьте себе, что я тогда сделал? Пред­ложил ей все мои деньги, с тем чтобы она уехала со мной. Скажи мне она тогда: зарежь Марфу Петровну и женись на мне,— я бы сделал это. Но кон­чилось все катастрофой». Марфа Петровна, узнав о страсти мужа, «состря­пала» свадьбу Дуни с Лужиным. Закончил свою исповедь Свидригайлов тем, что сообщил Раскольникову, что женится на шестнадцатилетней де­вушке, родители ее дали им свое благословение, хотя Свидригайлову уже пятьдесят. Невеста — «нераспустившийся бутончик, вся вспыхивает, крас­неет… с личиком Рафаэлевой мадонны».

Свидригайлов вышел из трактира. Он хмурился и казался чем-то оза­боченным, какое-то ожидание, видимо, волновало и беспокоило его. Рас­кольников последовал за ним, сказав, что не отстанет от него. Убедившись, что ему не отвязаться от брата Дуни, Свидригайлов, развеселившись, пере­ключился на другое и намекнул, что подслушал его разговор с Соней. Рас­кольников возмутился: подло подслушивать у дверей,— и услышал в ответ: «Если вы убеждены, что у дверей нельзя подслушивать, а старушонок мож­но лущить чем попало… так уезжайте поскорее куда-нибудь в Америку. Я денег дам на дорогу». Свидригайлов сел в экипаж, а Раскольников, по­вернувшись, пошел в другую сторону. Глубокое отвращение влекло его прочь от Свидригайлова. Но если бы он хоть раз оглянулся, то увидел бы, что тот, не отъехав и ста шагов, расплатился и вышел из экипажа. Поднявшись на мост, Раскольников остановился и стал глядеть на воду. Между тем на тротуаре, под мостом, стояла Дуня. Он столкнулся с ней, когда шел к мосту, но, занятый своими мыслями, не заметил ее. Она же не решилась его остановить.

Дуню ждал Свидригайлов — это он написал ей письмо, назначив встречу. Свидригайлов сказал Дуне, что хочет показать ей кое-какие документы, ка­сающиеся ее брата. Они зашли в квартиру Свидригайлова, и тот «открыл» Дуне, что ее брат убийца, он подслушал разговор Раскольникова с Соней. Дуня не могла поверить, требовала доказательств, она не понимала, что могло толкнуть брата на убийство. «Я его не виню, не думайте,— сказал Свидри­гайлов. — Тут была одна теорийка, по которой люди разделяются на мате­риал и на особенных людей — на таких, для которых закон не писан, которые сами сочиняют законы остальным людям, материалу, сору-то. Наполеон его ужасно увлек… то, что многие гениальные люди на единичное зло не смо­трели, а шагали, не задумываясь. Теорию сочинить-то он сумел, а перешаг­нуть, не задумываясь, не в состоянии, стало быть, человек не гениаль­ный…» — «Не верю, не верю!» — закричала Дуня в настоящем исступлении. «Одно ваше слово,— сказал Свидригайлов,— и он спасен!» Он признался Дуне, что бесконечно любит ее и готов ради нее сделать невозможное: даст Расколь­никову денег, купит всем им паспорта, отправит за границу — только бы она дала ему надежду на взаимность.

Дуня хотела бежать, но дверь оказалась запертой на ключ. Тогда она достала из кармана револьвер и выстрелила. Пуля лишь царапнула Свидри­гайлова. Она выстрелила еще — осечка. Свидригайлов ждал, заметив: «За­рядили неаккуратно. Ничего. Поправьте, я подожду». Дуня отбросила пи­столет. «Так не любишь? — тихо спросил Свидригайлов. — И… не можешь?.. Никогда?» — «Никогда». Прошло мгновение. Он вынул ключ и сказал, не глядя на нее: «Уходите скорей!» Дуня бросилась к дверям. Свидригайлов постоял у окна, затем сунул пистолет в карман, взял шляпу и вышел.

Весь этот вечер он провел в разных трактирах, переходя из одного в дру­гой, потом отправился к Соне и дал ей три тысячи в подарок, так объяснив свой поступок: «Я, Софья Семеновна, может, в Америку уеду и пришел кой-какие распоряжения сделать… У Родиона Романовича две дороги: или пуля в лоб, или по Владимирке (на каторгу). Для него эти деньги и пона­добятся. Давая вам, я все равно что ему даю». На улице шел дождь, и Соня хотела задержать странного гостя. Но Свидригайлов усмехнулся: «В Аме­рику собираться, да дождя бояться»,— и ушел, оставив Соню в каком-то неясном и тяжелом подозрении.

В полночь Свидригайлов набрел на какую-то гостиницу и свалился в постель — у него начиналась лихорадка. Всю ночь его мучили кошмары, не утихала лихорадочная дрожь, померещилось даже, что под одеялом бегает мышь — но никакой мыши не оказалось. Потом приснилось, что он идет по длинному и узкому коридору и видит в углу кем-то брошенную пятилетнюю девочку с бледным, изнуренным лицом. Он берет ее на руки и переносит в постель. Но девочка не спит, она смеется развратным смехом, подмигивает ему, призывно тянет руки. «Как, пятилетняя!» — ужаснулся Свидригайлов и в ту же минуту проснулся. Написав на листке из записной книжки несколь­ко строк, он вышел на улицу Дойдя до пожарной каланчи остановился и за­говорил с пожарником: «Я, брат, еду в чужие края… в Америку… коли тебя станут спрашивать, так и отвечай, что поехал, дескать, в Америку».

Свидригайлов приставил револьвер к правому виску и спустил курок.

Вернувшись домой, Раскольников нашел у себя Дуню. Она ждала его. Он сказал сестре, что был у матери, попрощался с ней, объяснив, что уез­жает, и просил молиться за него. Они помолчали. Вдруг Раскольников под­нялся: «Я сейчас иду предавать себя». Он спешил, ему хотелось закончить все до заката солнца. По щекам Дунечки текли слезы, она крепко обняла брата. «Разве, идя на страдание, ты не смываешь уже вполовину свое пре­ступление?» — произнесла она. «Преступление? Какое преступление? — вскричал он вдруг в бешенстве. — То, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку-процентщицу? Не думаю я о нем и смывать не думаю. А то, что иду на этот ненужный стыд — признаваться, это мое малодушие, на это я от низости и бездарности решаюсь, да еще из-за выгоды — Порфирий скидку обещал». — «Но ты ведь кровь пролил!» — в отчаянии воскликнула Дуня. «Которую все проливают,— подхватил Раскольников,— которая льется всегда на свете, как водопад, как шампанское, за которую еще благодетелем человечества называют. Я сделал бы потом тысячи добрых дел… я просто хотел этой глупостью поставить себя в независимое положение, первый шаг сделать. Но я не выдержал, вот в чем дело! Если бы’мне удалось, то меня бы увенчали, а теперь — в капкан».

Дуня и Раскольников вышли на улицу и простились. Отойдя немного, Дуня оглянулась еще раз взглянуть на брата. Он обернулся и нетерпеливо махнул ей рукой.

Когда Раскольников пришел к Соне, уже начинались сумерки. Он объявил ей, что решил последовать ее совету, ему досадно только, что «все эти глупые зверские хари» будут пялить на него удивленные глаза, указывать пальцами и задавать дурацкие вопросы. Соня молча вынула из ящика два креста: свой кипарисовый, и медный, покойной Лизаветы, перекрестила кипарисовый крест и надела его на Раскольникова. Себе оставила крест Лизаветы.

Раскольников шел по набережной, направляясь в контору, и вдруг вспом­нил слова Сони о том, что ему нужно выйти на перекресток и поцеловать землю, перед которой согрешил. Все разом в нем размягчилось, хлынули слезы. Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю. «Ишь нахлестался!» — заметил проходивший мимо па­рень; раздался смех. Раскольников довольно бодро вошел во двор конторы, поднялся на третий этаж, похолодев и «чуть-чуть себя помня», отворил дверь. Заметова в конторе не оказалось. Его встретил словоохотливый помощник квартального надзирателя Илья Петрович Порох, известный Раскольникову еще по первому посещению конторы. Порох обрушил на него целый водопад слов: о том, что нынче развелось много нигилистов («Ведь вы уж, конечно, не нигилист?»), «стриженые девки лезут в академию, учатся анатомии» («Не позову же я девицу лечить себя?»), а на почве просвещения распространилась масса самоубийств. Да вот, заметил Илья Петрович, давеча застрелился один джентльмен… Свидригайлов. Раскольников почувствовал, как будто что-то упало и придавило его. Он попрощался с Порохом и вышел; голова его кру­жилась. Он спустился во двор и увидел там Соню; в ее лице выражалось отчаяние, что-то больное и измученное. Раскольников постоял, усмехнулся и повернул обратно. Войдя в контору, он приблизился к столу Ильи Петро­вича и тихо, с расстановками, но внятно проговорил: «Это я убил тогда старуху-чиновницу и сестру ее Лизавету топором и ограбил».

Эпилог

Родион Раскольников, ссыльнокаторжный второго разряда, уже девять месяцев находился в остроге в Сибири. Судопроизводство по его делу прошло без больших затруднений. Преступник рассказал все, «до послед­ней черты», о том, как совершилось убийство. Больше всего поразил сле­дователей и судей тот факт, что он не только не воспользовался награблен­ным, но даже не посмотрел, сколько денег в кошельке старухи. Порфирий Петрович сдержал свое слово и умолчал о своих подозрениях и разговорах с Раскольниковым.

Благоприятное влияние на судьбу Раскольникова имела информация Разумихина о помощи Родиона бедным людям, старым и немощным, из тех скудных средств, которые были у него. Оказалось, что Родион Романович немало добрых дел совершил (на свои деньги почти полгода содержал боль­ного товарища, во время пожара спас двух детей, сам пострадав при этом), и свидетели охотно давали показания по делу.

Учитывая все эти смягчающие обстоятельства, а также явку с повинной, Раскольникова осудили всего на восемь лет. Еще в начале процесса Пуль­херия Александровна заболела нервной болезнью, близкой к помешатель­ству, ее увезли из Петербурга на все время суда, скрыв правду о сыне.

После приговора Соня ушла вместе с партией арестантов, в которой находился Раскольников.

Два месяца спустя Дуня и Разумихин поженились. Свадьба была груст­ная и тихая, среди приглашенных был и Порфирий Петрович. Разумихин лелеял мысль, что через три-четыре года они, скопив деньги, переедут «к Роде в Сибирь», где все вместе начнут новую жизнь. Пульхерия Иванов­на с радостью благословила дочь, но после брака Дуни с Разумихиным стала еще грустнее и через некоторое время умерла.

Из писем Сони близкие Родиона узнавали, что он постоянно угрюм, несловоохотлив, даже известие о смерти матери не стало трагическим со­общением, а еще более углубило в самого себя. Соня писала, что он и не замечает ее, всех чуждается, каторжане его не полюбили. А Раскольников, перебирая события, стыдился, что «погиб так слепо», из-за простого про­маха. Он не раскаивался в своем преступлении, а «муки и слезы», которые послала ему жизнь, вызывали вопрос: почему не ушел из жизни, как Сви­дригайлов? Он удивлялся жажде жизни каторжан, которые так дорожили ею, еще более, чем на свободе. Раскольников всматривался в лица, узнавал жуткие истории из их жизни и не переставал изумляться: он не мог объ­яснить себе их любовь к жизни.

Неразрешим для него был еще один вопрос: почему все эти грубые, клей­менные каторжане так любили Соню?! Она не заискивала перед ними, а между тем все они уже знали ее, знали, что она за ним последовала. Ей го­ворили: «Матушка, Софья Семеновна, мать ты каша, нежная, болезная!»

Раскольников тяжело болел на каторге, Соня спасла его своей любовью и заботой. После болезни в душе Раскольникова что-то дрогнуло, повернуло его к Соне, он стал думать о ней, и когда Соня однажды оказалась рядом и роб­ко протянула ему свою руку, он взял ее и долго не отпускал. «Они были одни… Конвойный отворотился. Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась… Но тотчас же она все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла… что он любит, бес­конечно любит ее и что настала наконец эта минута… Их воскресила любовь… Они положили ждать и терпеть. Им оставалось еще семь лет, а до тех пор столько нестерпимой муки и столько бесконечного счастья! Но он воскрес, и он знал это…» В этот день Раскольникову показалось даже, что все каторжные глядели на него иначе, отвечали ласково, и он сам Заговаривал с ними.

«Вместо диалектики наступила жизнь, и в сознании должно было вырабо­таться что-то совершенно другое. Под подушкой у него лежало Евангелие — то самое, из которого Соня читала ему о воскрешении Лазаря. До сих пор Рас­кольников не раскрывал его, не открыл и теперь, но в голове промелькнуло:

«Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями?» Он еще не знал, что новую жизнь нужно еще дорого купить, заплатить за нее великим подвигом… Но тут уж начинается новая история, история посте­пенного обновления человека… и это могло бы составить тему нового рас­сказа…»