Появление Луки в ночлежке. В пьесе «На дне» Горькому удалось соединить бы­товую конкретность и символы, реальные человечес­кие характеры и отвлеченные философские катего­рии.

Что касается действующих лиц, то, по воспомина­ниям автора, их состав определился не сразу. Какие- то лишние образы автор убрал, и тогда-то появился «благородный» старичок Лука. Что же в пьесе предше­ствует его появлению?

Поднимается занавес, и сразу же предстает нищен­ская, вымороченная жизнь: грязь, голод, болезни, озлобление. Идет обычное существование ночлежки, ото даже и жизнью-то назвать нельзя. Скорее это не­минуемая гибель людей в условиях дна. И разговоры у них под стать: о смерти, драках, пьянке.

И в этой атмосфере общей злобы и ненависти вдруг как-то незаметно появляется такой «старичок-домо- ничок».

Никто из обитателей ночлежки не мог и предполо­жить, что с его приходом начнутся острые внутренние смещения в их, казалось бы, незыблемой среде.

Вид у Луки самый обычный, вид странника: «С пал­кой в руке, с котомкой за плечами, котелком и чай­ником у пояса». Но все же есть нечто, что отличает его от остальных босяков. Как-то постепенно, нена­вязчиво, не переча никому, Лука потихоньку начи­нает строить отношения с обитателями ночлежки. И слова у него ласковые, проникновенные: «милая», «доброго здоровья», «спасибо»… Лука принимает любой вариант жизни: «Мне все равно, я и жуликов уважаю». Он не лезет в душу, а просто присматрива­ется, прислушивается, поддакивает и со всеми согла­шается.

Первое действие пьесы «На дне» — это как бы пре­людия к философии Луки.

Можно сказать, что у обитателей ночлежки толь­ко появляются росточки заинтересованности к этому человеку. Пепел так и говорит: «Какого занятного старичишку-то привели…»

И для зрителя Лука пока непонятен, лишь речь выдает его крестьянское происхождение: «давеча», «всяко» и т. д.

Откуда же появился этот загадочный человек? На вопрос Барона Лука отвечает уклончиво: «Все мы на земле странники…»

Оставаясь для всех пока загадкой, он «перекиды­вает мостики» к новым знакомым. Да, Лука много пожил, повидал. И сущность человека он определяет сразу. Пьяному сапожнику Алешке он говорит: «За­путался ты…» И Василисе дает точную характерис­тику: «Ах, и неласкова ты, мать…»

А еще можно сказать, что Лука настроен на добро: подметает полы, помогает Анне.

Да, появление Луки в пьесе Горького не случайно. Что нужно истерзанной, измученной душе? Чего хо­чет обездоленный, никому не нужный, живущий без надежды на будущее человек? Хоть каплю сочув­ствия, участия, добрый взгляд, ласковое слово. И вот уже отогрелась душа, распахнулась навстречу этому крохотному росточку добра, затеплилась в сердце на­дежда… Вот потому и пришел в ночлежный дом странник Лука.

Сцена появления Луки в ночлежке несет и опре­деленную художественную нагрузку в пьесе. Во-пер­вых, следует отметить особенность речевого стиля каждого персонажа. Ведь именно в ней отразилась судьба, происхождение, социальные связи, степень культуры героев пьесы.

Вот, к примеру, Василиса требует, чтобы Лука принес ей «пачпорт», и сам Лука так же произносит это слово. А вот Барон, принимая строгий вид, спра­шивает у Луки, есть ли у него паспорт. Горький ис­пользует двоякое значение слова и мастерски вводит его в речь персонажей. Слово «накинут» меняется в зависимости от контекста.

«Костылев: Надо будет на тебя накинуть полтин­ничек…

Клещ: Ты петлю на меня накинь…»

Лука в ответ на ласковые слова Анны подменяет слово «мягкий» словом «мягок».

«Анна: Гляжу я на тебя… на отца ты похож мое­го… на батюшку… такой же ласковый, мягкий…

Лука: Мяли много, оттого и мягок…»

Речь Луки афористична: «Где тепло — там и ро­дина», «Порядка в жизни нет, чистоты», «ни одна блоха не плоха: все — черненькие, все — прыга­ют».

Сценическое воплощение образа Луки имеет свою историю. Поначалу, когда спектакль этот был впер­вые поставлен в Художественном театре К. С. Стани­славским, первый исполнитель роли Луки, великолеп­ный русский актер И. Москвин, понял доброе начало драмы как луч света в темном царстве ночлежки.

Однако впоследствии трактовка характера Луки претерпела самые решительные изменения и в крити­ческой литературе, и в сценическом истолковании этого образа. Луку стали понимать как олицетворе­ние толстовского «непротивления злу насилием», как ложь во спасение.

Мое мнение таково, что именно в первом действии этот сценический персонаж воспринимается исключи­тельно с душевной симпатией, его человечность и оп­тимизм заставляют звучать светлые струны в душе че­ловека, а это уже немало.