Портрет Дориана Грея. Летним солнечным утром в студию к талантливому художнику Безилу Голуорду зашел друг — лорд Генри Уоттон. Безил рассказал ему, что рабо­тает сейчас над портретом очень красивого двадцатилетнего юноши, До­риана Грея, красота которого увлекла художника, заставила изменить стиль, открыла новый метод творчества. Лорд Генри был поражен незаконченным портретом и изъявил желание познакомиться с Дорианом. Это не обрадо­вало хозяина мастерской, так как лорд Генри имел репутацию «принца па­радокса», человека, осмеивающего общепризнанные ценности, и поэтому, по мнению Безила, он мог дурно повлиять на юношу. Но в этот момент слуга доложил, что Дориан Грей пришел и ожидает в студии. Безил был вынужден представить его лорду.

Лорд Генри очень понравился Дориану, он никогда ранее не встречал людей с таким парадоксальным мышлением. На свой вопрос, правда ли, что лорд Генри плохо влияет на людей, Дориан услышал, что хорошего влияния на людей вообще не существует, потому что влиять на кого-нибудь означа­ет отдавать собственную душу. Человек уже не имеет своих собственных мыслей, не загорается своими естественными страстями, да и лучшие каче­ства перенимает у других, и грехи… По мнению лорда Генри, основа мора­ли — страх перед обществом, а основа и тайна религии — страх перед Богом. Безил видел, как изменилось выражение лица Дориана от этих разговоров, но так углубился в работу, что не придал этому значения. А лорд Генри говорил далее, что самый храбрый боится самого себя, самоотречение кале­чит нам жизнь, единственный способ избавиться от искушения — поддать­ся ему; согрешив, мы покончим с грехом, потому что, совершая грех, человек очищается; самые большие грехи происходят в мыслях. Дориан был изумлен. Он не знал, что сказать, но чувствовал необходимость найти какой-нибудь ответ. Но решил, что лучше об этом не думать. Минут десять он оставался неподвижным, с полуоткрытым ртом и необычным блеском в глазах, не­ясно понимая, что им овладели совершенно новые мысли и чувства. Слова лорда Генри задели какие-то тайных струн души Дориана: так волновала его музыка, но значительно меньше. Лорд Генри следил за Дорианом с едва за­метной улыбкой, он говорил наобум и был удивлен тому, какое действие произвели его слова на юношу. Безил не придал значения молчанию До­риана: он был увлечен передачей выражения лица натурщика. Внезапно Дориан сказал, что больше не может так стоять, что в мастерской душно и нужно выйти на воздух. Безил попросил прощения у Дориана за то, что был так увлечен работой и посоветовал не верить ни единому комплименту лорда, хотя их беседы не слышал. Дориан на это ответил, что комплиментов лорд не говорил, и поэтому он не верит ни единому его слову. Лорд же, на­против, был уверен, что юноша поверил всему. Лорд Генри выходит вслед за Дорианом в сад, и там, среди дурманящего аромата цветущей сирени, излагает теорию «нового гедонизма»: «Юность — это единственное в мире, что стоит иметь!», «Красота — проявление Гения, даже выше Гения», «Кра­сота — вне всяких сомнений. Ей дано божественное право на верховенство. Пользуйте временем, пока юны! Не пренебрегайте золотой порой… Живите своей жизнью! Ничего не упустите, ищите новых впечатлений. И ничего не бойтесь. Мир — ваш лишь на короткое время… Молодость не вернуть…» Дориан завороженно слушал. Его отвлек полет пчелы, и новые мысли и чув­ства, которые его так тревожили, отошли на задний план.

Благодаря проповедям лорда Генри и прекрасному портрету, нарисован­ному Безилом Голуордом, Дориан Грей впервые осознал свою красоту и ее скоротечность. Дориан был разочарован, ему было жаль своей внешности. Глядя на портрет, он сказал, что было бы хорошо, если бы старел портрет, а онам всегда оставался молодым. Растроганный Безил подарил портрет Дориану. Лорд Генри стал приобщать юношу к светской жизни, обучая его наслаждаться «земным существованием». Родственник лорда Генри — лорд Фермой — рассказал его историю происхождения Дориана. Мать юноши вопреки семейным традициям связала свою судьбу с простым офицером. Дед Дориана приложил немало усилий, чтобы разрушить этот брак: офице­ра вскоре убили на дуэли, спровоцированной его тестем. Мать ненадолго пережила его, и ее раннюю смерть Дориан переживал очень тяжело. Лорду Генри Дориан показался интересным «материалом» для психологического эксперимента.

Дориан влюбился в семнадцатилетнюю Сибил Вейн, актрису одного из второсортных лондонских театров. Его поразила ее талантливая игра в пьесах Шекспира. Сибил горячо полюбила Дориана, который казался ей образцом красоты, «прекрасным принцем», появившимся из ее девичьих снов. Но это не помешало ей скрыть от Дориана семейную тайну: и она, и ее брат Джеймс — внебрачные дети, поскольку в свое время их мать горячо полюбила одного аристократа. Для Дориана Сибил была живым воплощением красоты и та­ланта, она олицетворяла в его воображении и Офелию, и Дездемону, и все прекрасные женские образы, созданные в искусстве. А Сибил, наоборот, хо­тела видеть в Дориане реального человека, способного на реальные чувства и поступки. Дориан говорил с девушкой об идеальной любви, а она с ним — о браке. Дориан и Сибил объявляют о помолвке. На следующий день Дориан пригласил Безила и лорда Генри на спектакль, в котором Сибил должна была играть роль Джульетты. Ему хотелось познакомить друзей с невестой и по­хвастать ее талантом. Но в тот вечер Сибил играла бездарно: ее захватили настоящие чувства, искусство ее больше не интересовало. Друзья Дориана были разочарованы, даже не досидели до конца спектакля, хотя каждый на свой лад пытался сгладить разочарование юноши: лорд — ироническими за­мечаниями, Безил — сочувствием. После спектакля Сибил объяснила свою плохую игру тем. что до их встречи искренне верила в реальность чувств, которые играла на сцене, а теперь, когда познала чувство настоящее, считает, что играть его на сцене значит не уважать любовь, пылающую в ее сердце.

Дориан же сказал, что она убила его любовь. Сибил молила не бросать ее, но Дориан был неумолим. Всю ночь он бродил по Лондону, а вернувшись домой, случайно взглянул на свой портрет. Ужас охватил юношу, когда он увидел на портрете жесткие морщинки около рта. Это ему не показалось: Дориан вспом­нил, как в студии Безила высказал желание, чтобы старел портрет, а он оста­вался прежним. И Дориан решил больше не грешить, избавиться от влияния лорда Генри и снова вернуться к Сибил. Он написал ей письмо, а утром по­лучил известие, что девушка умерла. Лорд узнал об этом из утренних газет и сообщил Дориану, опасаясь, что юноша увидится с кем-нибудь до их встре­чи. Дориан сначала винил в смерти девушки себя, а лорд Генри был озабочен лишь тем, что юношу не впутали в следствие. Он убеждал юношу не при­нимать все близко к сердцу, приглашал на обед, в оперу, но Дориан словно не слышал, вспоминая свою влюбленность в Сибил и решение вернуться к ней. Но во всем этом было не раскаяние, а страх, что от падения теперь удержать­ся невозможно. И Дориан приходит к неожиданному выводу: «Она не имела права себя убивать! Это эгоистично!» Лорд Генри понял, что Дориан стре­мится избавиться от чувства моральной ответственности за смерть девушки, и убеждает юношу, что этот брак был бы неудачным, ибо женщина может сделать мужчину праведником только одним способом — избавив его от ин­тереса к жизни. Дориан утешился этими размышлениями, переложив ответ­ственность за смерть Сибил на судьбу: «…я считал своей обязанностью же­ниться. И не моя вина, что эта страшная трагедия помешала мне сделать это». Он спросил у лорда Генри, почему «эта трагедия» не мучает так сильно, как ему хотелось бы, неужели у него нет сердца? Все эго кажется ему «странной развязкой странной пьесы». Лорд Генри испытывал острое наслаждение, играя на «неосознанном самолюбии» Дориана, и объяснил, что реальные трагедии происходят неартистично, им недостает изысканности, поэтому они вызыва­ют отвращение. По мнению лорда. Дориан*должен быть счастлив, потому что девушка полюбила его так сильно, что между смертью и жизнью без люби­мого выбраяа смерть. И в этой смерти есть нечто прекрасное, продолжал свою мысль лорд. Пусть Дориан считает, что Сибил сыграла свою последнюю роль. Подумав, юноша поблагодарил лорда Генри за то, что тот помог ему понять самого себя и высказал то, что юноша чувствовал, но не решался себе при­знаться. Он не хотел больше говорить об этой смерти: это было ни с чем не сравнимое переживание, но хотел бы знать, подарит ли ему жизнь еще что- нибудь столь же чрезвычайное. Расставшись с лордом и пообещав ему прие­хать вечером в оперу, Дориан бросился к портрету. Однако никаких новых изменений не заметил, смертью «Вероятно, портрет узнал о смерти Сибил Вейн раньше него самого». Теперь эта смерть казалась ему романтической. «Он будет помнить ее как прекрасный трагический образ, посланный на ве­ликую сцену жизни показать верховную реальность любви». И Дориан снова подошел к портрету, чувствуя, что должен сделать выбор: «Вечная молодость, безграничные страсти, наслаждения… — все это познает он. А портрет будет нести груз его позора, и больше ничего». Через час Дориан был в опере, «сза­ди сидел лорд Генри, опираясь на его кресло».

Утром следующего дня к Дориану пришел Безил Голуорд, чтобы при­нести соболезнования по поводу трагической смерти Сибил. Но юный красавец спокойно говорил об этой трагедии и даже сообщил, что прошлым вечером был в опере. Безил был возмущен, он понимал, что под влиянием лорда Генри Дориан превращается в жестокого эгоиста. Безил хотел взгля­нуть на портрет, но Дориан не позволили: он боялся, что художник заметит перемены. Отказал юноша и в просьбе выставить портрет на выставке в Па­риже. Когда Безил ушел, Дориан перенес портрет в комнату, в которую не заходил уже много лет, закрыл дверь и спрятал ключ в карман. Теперь он был уверен, что никто не сможет увидеть, как уродуется его душа. За чаем Дориан открыл газету, которую прислал ему лорд Генри. В ней он прочел заметки о следствии по делу Сибил, из которых вытекало, что причиной смерти стал несчастный случай. Затем он устроился в кресле с книгой, ко­торую также прислал лорд. Это была странная книга молодого французско­го автора — психологический этюд с одним героем, «который в середине XIX века пытался овладеть страстями и способами мышления минувших эпох, чтобы самому познать все те состояния, через которые когда-либо проходила человеческая душа». «Ядовитая то была книжка: словно густой аромат ладана веял от ее страниц и туманил мозг… все это пробуждало в во­ображении Дориана нездоровые мечты».

Очень долго не мог Дориан освободиться от воздействия этой книги. Он заказал себе девять экземпляров, сделал роскошные обложки разных цветов, отвечающих его изменчивому настроению. Герой этой книги словно стал его прообразом, а весь роман казался историей его собственной жизни. «Но в одном Дориан был счастливее фантастического героя романа. Он никогда не испытывал… того леденящего ужаса перед зеркалами… С чув­ством, похожим на злорадство,., перечитывал Дориан последнюю часть книги, в которой с настоящим трагическим пафосом (пусть и несколько преувеличенным) изображено было горе и отчаяние человека, потерявшего то, что в других людях и в окружающем мире он ценил дороже всего». До­риана утешало, что его красота всегда останется при нем. Слухи о его об­разе жизни время от времени распространялись, но трудно было поверить в его бесчестие: казалось, этого юного красавца не может коснуться никакая грязь. Дориан часто надолго исчезал из общества, отдаваясь своим страстям и порокам. Возвращаясь, он становился с зеркалом в руках рядом с портре­том и сравнивал стареющее лицо на полотне и прекрасное юное лицо, ко­торое улыбалось ему из зеркала. «Он все больше влюблялся в свою красоту и со все большим интересом наблюдал разложение собственной души». Иногда, страдая от бессонницы, Дориан с сожалением ду.мал о разрушении своей души, и сожаление это было тем больше, чем больше он себя любил. Его жажда к жизни становилась все ненасытнее. Он искал утешения в пыш­ных обрядах чужих верований и религий, но никогда не обращался ни в одну веру, понимая, что это ограничит его умственное развитие. Некоторое время его чрезвычайно интересовал мистицизм с его удивительной способностью превращать будничное в нечто необычное. Затем он изучал материалисти­ческие учения. Но любые теории казались ему ничтожными в сравнении с жизнью. Он увлекается изучением ароматических веществ, мечтает создать систему влияния на психологическое состояние человека разных запахов. Иногда Дориан отдавался музыке, собирал по всему миру причудливые музыкальные инструменты: его захватывала мысль, что искусство, как и при­рода, имеет своих чудовищ — вещи уродливые по форме и с ужасным зву­чанием. Потом это ему наскучивало. Однажды Дориан решил изучать драгоценные камни, потом его внимание привлекли вышитые украшения и гобелены, затем он изучал культовую одежду. Все это он собирал в своем доме, видя в вещах способ забыть страх, становившийся почти нестерпимым. В бывшей своей детской комнате Дориан повесил портрет, который, изме­няясь, демонстрировал ему разложение его собственной души. Через не­сколько лет он уже не мог подолгу оставлять Англию, боясь, что кто-нибудь увидит в его отсутствие портрет и раскроет страшную тайну. Дориан про­должал очаровывать многих, но слухи уже поползли, распространялась дурная слава и со временем близкие друзья стали его избегать. Но в глазах многих дурные слухи делали опасные чары Дориана только притягательнее. В его пользу говорило и его богатство, ибо «общественность, по крайней мере цивилизованная общественность, не склонна верить не в пользу людей богатых и привлекательных».

Однажды вечером Дориан встретился с Безилом Голуордом, отношения с которым давно прервались. Дориан Грей попытался сделать вид, что не заметил художника, но тот сам увидел юношу, и Дориан был вынужден пригласить Безила к себе. Художник попросил подтвердить или опровер­гнуть ужасные сплетни, которые распространялись в Лондоне, вспомнил поломанные судьбы избранниц и избранников нестареющего красавца. И тогда Дориан пригласил его в комнату, где хранился портрет. Поражен­ному Безилу открылось лицо мерзкого, развратного старика. У Дориана тоже не было больше сил смотреть на это уродливое зрелище, и в своем моральном падении он обвинил художника. В порыве слепой ненависти он убил Безила кинжалом, а потом с помощью шантажа заставил своего при­ятеля, ученого-химика Алана Кемпбела, растворить тело Безила в азотной кислоте.

Дориан пытался забыться с помощью наркотиков. В одной таверне он едва не погиб от руки Джеймса, брата Сибил, который поздно узнал о при­чине смерти сестры и поклялся отомстить. Джеймс начал следить за До­рианом, но погибает случайно во время охоты. Но Дориана мучили угрызе­ния совести. Теперь громкая слава казалась ему непосильным грузом, он мечтал измениться, тосковал за непорочной юностью. Дориан хорошо знал, что погубил свою душу, оказывал тлетворное влияние на других и получал от этого удовольствие… «Но неужели все это непоправимо?» Теперь До­риан проклинал свою красоту и вечную молодость, считая, что было бы лучше, если бы каждый его грех отражался на его лице. Это было бы на­казание, удерживающее его от дальнейшего падения. Тем не менее он решил, что не стоит думать о прошлом, ибо ничего исправить нельзя. Джеймса Вейна нет, Алан Кемпбел застрелился в своей лаборатории, так и не раскрыв навязанной ему тайны. Пересуды об исчезновении художника однажды утихнут. Значит, он, Дориан, в безопасности. Ему хотелось думать о буду­щем. Он вспомнил, как влюбил в себя молодую сельскую девушку Гетти Мертон, мог соблазнить, но не сделал этого. «Я никогда больше не буду искушать невинных. Я стану добропорядочным»,— решил Дориан. Ему хотелось посмотреть, не изменился ли к лучшему портрет благодаря его «благородному» поведению с Гетти Мертон. Но когда снял с портрета по­крывало, то понял, что отражение его души не только не улучшилось, но стало еще уродливее: подлость и лицемерие ясно читались на том лице. На руках были красные пятна, похожие на кровь.

Дориан увидел кинжал, которым убил Безила Голуорда. «Этот нож по­кончил с художником — он же покончит с художественным произведением и всем тем, что это произведение породило!.. Дориан найдет наконец покой». Дориан схватил кинжал и вонзил его в свой портрет. Послышался крик и глухой стук. На крик прибежали слуги, долго не могли найти хозяина, наконец, наткнулись на комнату, куда никто не заходил много лет. «Когда они вошли в комнату, на стене они увидели прекрасный портрет своего хозяина — в точности такой, каким они последний раз его видели, во всем блеске чарующей юности и красоты». Рядом лежал мертвец, старый и урод­ливый. Только перстни на руках помогли понять, кто это был.