Попрыгунья. На свадьбе у Ольги Ивановны были все ее друзья и добрые знакомые, и всех удивляло, почему она выходит замуж за простого, обыкновенного и ничем не примечательного человека. Ее муж Осип Степаныч Дымов был врачом и имел чин титулярного советника, служил в двух больницах: в одной — сверхштатным ординатором, а в другой — прозектором. Ежеднев­но с 9 часов утра до полудня он принимал больных, а после полудня ехал в другую больницу, где вскрывал умерших. Еще у него была небольшая частная практика, почти не приносившая дохода. Между тем Ольга Иванов­на и ее друзья были не совсем обыкновенный люди. Каждый из них был чем-нибудь замечателен, считался знаменитостью или подавал блестящие надежды. Среди них был «артист из драматического театра, большой, давно признанный талант, изящный, умный и скромный человек и отличный чтец, учивший Ольгу Ивановну читать; певец из оперы, добродушный толстяк, со вздохом уверявший Ольгу Ивановну, что …из нее вышла бы замечатель­ная певица»; несколько художников во главе с Рябовским, очень красивым белокурым молодым человеком лет двадцати пяти, поправлявшим Ольге Ивановне ее этюды и говорившим, что из нее может выйдет толк; виолон­челист, который «откровенно сознавался, что из всех знакомых ему женщин умеет аккомпанировать одна только Ольга Ивановна»; молодой, но уже из­вестный литератор; помещик Василий Васильич, дилетант-иллюстратор и виньетист. «Среди этой артистической, свободной и избалованной судьбою компании, правда, деликатной и скромной, но вспоминавшей о существова­нии каких-то докторов только во время болезни и для которой имя Дымов звучало так же…, как Сидоров или Тарасов,— среди этой компании Дымов казался чужим, лишним и маленьким, хотя был высок ростом и широк в плечах».

Ольга Ивановна тщетно пыталась объяснить всей этой богеме, почему она выходит замуж за Дымова. Оказалось, что ее отец служил вместе с Ды­мовым в одной больнице, и когда заболел, то Дымов проявил искреннее участие и вместе с Ольгой дежурил около его постели, а после смерти отца неожиданно сделал ей предложение. Ольга Ивановна увидела в нем «что-то сильное, могучее, медвежье», проплакала всю ночь, а к утру почувствовала, что сама в него влюбилась, и дала согласие стать его женой.

Глава II

Молодые супруги зажили после свадьбы превосходно. Ольге Ивановне было 22 года, Дымову 31. Она сразу же занялась обстановкой их квартиры. «В гостиной увешала все стены сплошь своими и чужими этюдами в рамах и без рам, а около рояля и мебели устроила красивую тесноту из китайских зонтов, мольбертов, разноцветных тряпочек, кинжалов, бюстиков, фото­графий. В столовой она оклеила стены лубочными картинами, повесила лапти и серпы, поставила в углу косу и грабли, и получилась столовая в русском вкусе. В спальне она, чтобы похоже было на пещеру, задрапиро­вала потолок и стены темным сукном, повесила над кроватями венецианский фонарь, а у дверей поставила фигуру с алебардой. И все находили, что у молодых супругов очень миленький уголок».

Каждый день Ольга Ивановна, встав часов в одиннадцать, играла на рояле или писала маслом этюды. Так как денег у молодой семьи было в об­рез, то, «чтобы часто появляться в новых платьях и поражать своими на­рядами, ей и ее портнихе приходилось пускаться на хитрости», и часто из кусочков тюля, кружев, плюша и шелка «выходили просто чудеса, нечто обворожительное, не платье, а мечта». От портнихи Ольга Ивановна обык­новенно ехала к какой-нибудь знакомой актрисе, чтобы узнать театральные новости и похлопотать насчет билета к премьере, от актрисы — в мастерскую художника или на картинную выставку, потом — к кому-нибудь из знаме­нитостей. «И везде ее встречали весело и дружелюбно и уверяли ее, что она хорошая, милая, редкая… Те, которых она называла знаменитыми и велики­ми, принимали ее, как свою, как ровню, и пророчили ей в один голос, что при ее талантах, вкусе и уме, если она не разбросается, выйдет большой толк». Она и пела, и играла на рояле, и писала красками, и лепила, и уча­ствовала в любительских спектаклях. «Но ни в чем ее талантливость не сказывалась так ярко, как в ее уменье быстро знакомиться и коротко схо­диться с знаменитыми людьми. Стоило кому-нибудь прославиться хоть немножко и заставить о себе говорить, как она уж знакомилась с ним» и в тот же день приглашала к себе. Всякое новое знакомство было для нее сущим праздником. Она боготворила знаменитых людей, гордилась ими и каждую ночь видела их во сне. Она жаждала их и никак не могла утолить своей жажды. Старые уходили и забывались, приходили на смену им новые, но и к этим она скоро привыкала или разочаровывалась в них и начинала жад­но искать новых и новых великих людей, находила и опять искала».

В пятом часу она обедала дома с мужем. «Его простота, здравый смысл и добродушие приводили ее в умиление и восторг. Она то и дело вскакива­ла, порывисто обнимала его голову и осыпала ее поцелуями», называла его умным и благородным.

Только один ужасный недостаток она находила в, муже — он совсем не интересовался искусством. Дымов кротко оправдывался, что он ничего не понимает в искусстве, так как всю жизнь занимался естественными науками и медициной.

После обеда Ольга Ивановна ехала к знакомым, потом в театр или на концерт и возвращалась домой после полуночи.

По средам она устраивала дома вечеринки. «На этих вечеринках хозяйка и гости не играли в карты и не танцевали, а развлекали себя разными худо­жествами. Актер из драматического театра читал, певец пел, художники ри­совали в альбомы, которых у Ольги Ивановны было множество, виолончелист играл, и сама хозяйка тоже рисовала, лепила, пела и аккомпанировала. В про­межутках между чтением, музыкой и пением говорили и спорили о литера­туре, театре и живописи… Ни одна вечеринка не обходилась без того, чтобы хозяйка не вздрагивала при каждом звонке и не говорила с победным выра­жением лица: «Это он!», разумея под словом «он» какую-нибудь новую при­глашенную знаменитость». Дымова в гостиной не было, но ровно в половине двенадцатого он отворял дверь столовой и с добродушной улыбкой приглашал всех закусить. «Все шли в столовую и всякий раз видели на столе одно и то же: блюдо с устрицами, кусок ветчины или телятины, сардины, сыр, икру, грибы, водку и два графина с вином…. Гости ели и, глядя на Дымова, думали: “В самом деле, славный малый”, но скоро забывали о нем и продолжали го­ворить о театре, музыке и живописи».

Молодые супруги были совершенно счастливы. Правда, на третьей не­деле их медового месяца Дымов заразился в больнице рожей, пролежал в постели шесть дней и вынужден был остричь наголо свои красивые черные волосы. «Ольга Ивановна сидела около него и горько плакала, но, когда ему полегчало, она надела на его стриженую голову беленький платок и стала писать с него бедуина. И обоим было весело».

Дня через три после выздоровления с ним произошло новое недоразуме­ние: он порезался при вскрытии. Ольга Ивановна испугалась, хотя он сказал, что с ним такое уже случалось, с тревогой ожидала трупного заражения, но всё обошлось благополучно.

И опять потекла счастливая семейная жизнь. «Настоящее было пре­красно, а на смену ему приближалась весна, уже улыбавшаяся издали и обе­щавшая тысячу радостей…. В апреле, в мае и в июне дача далеко за городом, прогулки, этюды, рыбная ловля, соловьи, а потом, с июля до самой осени, поездка художников на Волгу, и в этой поездке … будет принимать участие и Ольга Ивановна. Она уже сшила себе два дорожных костюма из холстин­ки, купила на дорогу красок, кистей, холста и новую палитру».

Почти ежедневно ее навещал художник Рябовский и интересовался, какие она сделала успехи в живописи. Она показывала ему свои этюды, а он сопел и говорил, что «передний план как-то сжеван», «что-то, понимаете ли, не то», «в общем недурственно»… «И чем он непонятнее говорил, тем легче Ольга Ивановна его понимала».

Глава III

На второй день Троицы после обеда Дымов собрался к жене на дачу (он не виделся с ней уже две недели и сильно соскучился). Он накупил закусок и конфет, и в вагоне всё время чувствовал голод и утомление и мечтал о том, «как он на свободе поужинает вместе с женой, а потом завалится спать. И ему весело было смотреть на свой сверток, в котором были завернуты икра, сыр и белорыбица».

Когда он отыскал свою дачу, уже заходило солнце. Горничная сказала, что барыни нет дома. В одной из комнат Дымов увидел трех каких-то незнакомых мужчин, на столе кипел самовар. Один из них поинтересовался у него, что ему угоднд, и предложил чаю. Дымов сел и стал дожидаться жену. «Скоро послышались шаги и знакомый смех; хлопнула дверь, и в комнату вбежала Ольга Ивановна в широкополой шляпе и с ящиком в руке, а вслед за нею с большим зонтом и со складным стулом вошел веселый краснощекий Рябов­ский». Ольга Ивановна обрадовалась мужу, но тут же пожаловалась, что завтра она и все дачники должны быть на свадьбе, а ей не в чем идти. Потом она сделала вид, что плачет и заявила, что ДымОв должен немедленно от­правиться домой и привезти ей розовое платье, перчатки. Муж пытался рас­толковать ей, что поедет завтра, но Ольга Ивановна объяснила, что первый поезд отходит в 9 часов, а венчание в 11, поэтому ехать надо прямо сейчас.

«— Ах, как мне жаль тебя отпускать,— сказала Ольга Ивановна, и слезы навернулись у нее на глазах…

Дымов быстро выпил стакан чаю, взял баранку и, кротко улыбаясь, по­шел на станцию. А икру, сыр и белорыбицу съели два брюнета и толстый актер».

Глава IV

«В тихую лунную июльскую ночь Ольга Ивановна стояла на палубе волжского парохода и смотрела то на воду, то на красивые берега. Рядом с нею стоял Рябовский и говорил ей, что черные тени на воде — не тени, а сон, что в виду этой колдовской воды с фантастическим блеском, в виду бездонного неба и грустных, задумчивых берегов, говорящих о суете нашей жизни и о существовании чего-то высшего, вечного, блаженного, хорошо бы забыть­ся, умереть, стать воспоминанием. Прошедшее пошло и не интересно, будущее ничтожно, а эта чудная, единственная в жизни ночь скоро кончится…»

Ольга Ивановна прислушивалась то к голосу Рябовского, то к тишине ночи и мечтала стать великой художницей, грезила об успехе и славе. «Ей чудились толпы людей, огни, торжественные звуки музыки, крики восторга, сама она в белом платье и цветы, которые сыпались на нее со всех сторон». Еще она думала, что рядом с ней стоит настоящий великий человек, гений. Он очень красив, оригинален, жизнь его независима и свободна.

Рябовский укутал ее в свой плащ и сказал печально, что он в ее власти, раб ее желаний и безумно влюблен в нее. А Дымов? — спросила Ольга Ивановна. Какое мне дело до Дымова? Волга, луна, красота, моя любовь, мой восторг, а никакого нет Дымова…»

У Ольги Ивановны забилось сердце, и прошлое показалось ей малень­ким, ничтожным, ненужным и далеким, а Дымов — несуществующим. «Для него, простого и обыкновенного человека, достаточно и того счастья, которое он уже получил. … Надо испытать всё в жизни. Боже, как жутко и как хо­рошо!» — подумала она. Художник обнял ее и жадно целовал руки, которы­ми она слабо пыталась отстранить его от себя. Потом Ольга быстро огляну­лась, сама обняла его и крепко поцеловала в губы. Рябовский, бледный от волнения, «посмотрел на Ольгу Ивановну обожающими, благодарными глазами, потом закрыл глаза и сказал, томно улыбаясь: Я устал,— и прислонился головою к борту».

Пароход подошел к Кинешме.

Глава V

«Второго сентября день был теплый и тихий, но пасмурный. Рано утром на Волге бродил.легкий туман, а после девяти часов стал накрапывать дождь. И не было никакой надежды, что небо прояснится. За чаем Рябовский го­ворил Ольге Ивановне, что живопись — самое неблагодарное и самое скуч­ное искусство, что он не художник, что одни Только дураки думают, что у него есть талант, и вдруг, ни с того ни с сего, схватил нож и поцарапал им свой самый лучший этюд. После чая он, мрачный, сидел у окна и смотрел на Волгу. А Волга уже была без блеска, тусклая, матовая, холодная на вид. Всё, всё напоминало о приближении тоскливой, хмурой осени».

Художник думал о том, что он «уже выдохся и потерял талант, что всё на этом свете условно, относительно и глупо и что не следовало бы связывать себя с этой женщиной… Одним словом, он был не в духе и хандрил».

Тем временем Ольга Ивановна перебирала пальцами свои прекрасные льняные волосы и вспоминала город, друзей, воображая себя то в гостиной, то в кабинете мужа, то в театре. Великодушный Дымов по-детски жалобно просил ее в письмах поскорее вернуться домой и каждый месяц высылал ей по 75 рублей. Ольга Ивановна устала от кочевой жизни и соскучилась по дому, видела, что Рябовский переменил свое отношение к ней, теперь она его только раздражала. И Ольга Ивановна заплакала.

«— Ольга, я об одном прошу вас,— сказал художник умоляюще и при­ложив руку к сердцу,— об одном: не мучьте меня! Больше мне от вас ничего не нужно! Но поклянитесь, что вы меня всё еще любите! Это мучительно! — процедил сквозь зубы художник и вскочил.— Кон­чится тем, что я брошусь в Волгу или сойду с ума! Оставьте меня!»

Она зарыдала, а Рябовский схватился за голову и прошелся из угла в угол, потом с решительным лицом перекинул через плечо ружье и вышел из избы.

Ольга Ивановна долго лежала на кровати и плакала. Она думала, что хорошо бы отравиться, потом вообразила, как она сидит рядом с Дымовым и наслаждается покоем, как вечером сидит в театре… «И тоска по цивили­зации, по городскому шуму и известным людям защемила ее сердце».

В избу вошла баба, стала готовить обед, и воздух посинел от дыма. Пришли художники в высоких грязных сапогах, рассматривали этюды. «А дешевые часы на стенке: тик-тик-тик… Озябшие мухи столпились в пе­реднем углу около образов и жужжат, и слышно, как под лавками в толстых папках возятся прусаки…»

Рябовский вернулся домой на закате, бледный, измученный, в грязных сапогах, опустился на лавку и закрыл глаза. Ольга Ивановна хотела при­ласкаться к нему, показать, что она не сердится. Она подошла к нему, молча поцеловала и провела гребенкой по его белокурым волосам.

«— Что такое? — спросил он, вздрогнув, точно к нему прикоснулись чем-то холодным, и открыл глаза.— Что такое? Оставьте меня в покое, про­шу вас.

Он отстранил ее… и отошел, и ей показалось, что лицо его выражало отвращение и досаду. В это время баба осторожно несла ему в обеих руках тарелку со щами, и Ольга Ивановна видела, как она обмочила во щах свои большие пальцы. И грязная баба с перетянутым животом, и щи, которые стал жадно есть Рябовский, и изба, и вся эта жизнь, которую вначале она так любила за простоту и художественный беспорядок, показались ей теперь ужасными». Ольга Ивановна вдруг почувствовала себя оскорбленной и ска­зала холодно, что ей это надоело, им нужно расстаться на некоторое время, и сегодня же она уедет. Она весело уложила вещи; представляя, как совсем скоро будет спать в спальне и обедать со скатертью. В девять часов Рябов­ский проводил ее на пристань, и пароход и увез ее домой.

Она приехала домой через двое суток, убежденная, что необходимо скрыть всё от мужа и что на это хватит у нее уменья и силы; волнуясь, сра­зу же прошла в гостиную, а оттуда в столовую. Дымов сидел за столом перед блюдом с рябчиком, и когда Ольга Ивановна увидела «широкую, кроткую, счастливую улыбку и блестящие радостные глаза, она почувствовала, что скрывать что-то от этого человека так же подло, отвратительно и так же невозможно и не под силу ей, как оклеветать, украсть или убить, и она в одно мгновение решила рассказать ему всё, что было». Когда же он обнял и по­целовал ее, «она подняла лицо, красное от стыда, и поглядела на него вино­вато и умоляюще, но страх и стыд помешали ей говорить правду. Ничего… — сказала она.— Это я так…

Она жадно вдыхала в себя родной воздух и ела рябчика, а он с умиле­нием глядел на нее и радостно смеялся».

Глава VI

С середины зимы Дымов стал догадываться, что жена его обманывает. И он уже не улыбался радостно при встрече и не мог смотреть Ольге Ива­новне прямо в глаза.

Чтобы поменьше оставаться с женой наедине, Дымов часто приводил к себе обедать своего товарища, доктора Коростелева, «маленького стриже­ного человечка с помятым лицом, который, когда разговаривал с Ольгой Ивановной, то от смущения расстегивал все пуговицы своего пиджака и опять их застегивал и потом начинал правой рукой щипать свой левый ус». За обедом оба доктора вели сугубо медицинские разговоры, и казалось, что они делают это только для того, чтобы дать Ольге Ивановне возможность молчать и не лгать. После обеда Коростелев садился за рояль, а Дымов вздыхал и задумывался.

В последнее время Ольга Ивановна каждое утро просыпалась в самом плохом настроении, с мыслью, что она Рябовского уже не любит и что, слава богу, уже всё кончено. Но выпив кофе, она «соображала, что Рябовский отнял у нее мужа и что теперь она осталась без мужа и без Рябовского; по­том она вспоминала разговоры своих знакомых о том, что Рябовский гото­вит к выставке нечто поразительное,… отчего все, кто бывает в его мастер­ской, приходят в восторг; но ведь это, думала она, он создал под ее влиянием, и вообще, благодаря ее влиянию он сильно изменился к лучшему. Влияние ее так благотворно и существенно, что если она оставит его, то он, пожалуй, может погибнуть».

Вспомнив об этом, Ольга Ивановна одевалась и в сильном волнении ехала в мастерскую к Рябовскому. Его она заставала веселым и восхищенным своей действительно великолепной картиной. Он прыгал и дурачился, а Ольга Ивановна из вежливости молча простаивала перед картиной минут пять и начинала умолять его, чтобы он любил ее, не бросал, плакала, цело­вала ему руки, требовала, чтобы он клялся ей в любви. Испортив ему хоро­шее настроение, чувствуя себя униженной, она уезжала к портнихе или к знакомой актрисе.

«Если она не заставала его в мастерской, то оставляла ему письмо, в ко­тором клялась, что если он сегодня не придет к ней, то она непременно отравится. Он трусил, приходил к ней и оставался обедать. Не стесняясь присутствием мужа, он говорил ей дерзости, она отвечала ему тем же. Оба чувствовали, что они связывают друг друга, что они деспоты и враги, и зли­лись, и от злости не замечали, что оба они неприличны и что даже стриже­ный Коростелев понимает всё». После обеда Рябовский спешил проститься и уйти, она же шла к себе в спальню, ложилась в постель; «от ревности, до­сады, чувства унижения и стыда она кусала подушку и начинала громко рыдать. Дымов оставлял Коростелева в гостиной, шел в спальню и, сконфу­женный, растерянный, говорил тихо: Не плачь… Надо молчать об этом… Знаешь, что случилось, того уже не поправишь».

Она умывалась, пудрила заплаканное лицо и уезжала разыскивать Ря­бовского по знакомым. «Сначала ей было стыдно так ездить, но потом она привыкла, и случалось, что в один вечер она объезжала всех знакомых жен­щин, чтобы отыскать Рябовского, и все понимали это». Про мужа она всем говорила: «Этот человек гнетет меня своим великодушием!»

Порядок жизни ее при этом совсем не изменился. По средам у нее все также бывали вечеринки. Артист читал, художники рисовали, виолончелист играл, певец пел, и неизменно в половине двенадцатого открывалась дверь, ведущая в столовую, и Дымов, улыбаясь, приглашал всех закусить. «По- прежнему Ольга Ивановна искала великих людей, находила и не удовлет­ворялась и опять искала. ITo-прежнему она каждый день возвращалась поздно ночью, но Дымов уже не спал, как в прошлом году, а сидел у себя в кабинете и работал. Ложился он часа в три, а вставал в восемь».

Однажды вечером, когда она собиралась в театр, в спальню вошел сия­ющий Дымов и радостно сообщил, что защитил диссертацию и что, воз­можно, ему предложат приват-доцентуру по общей патологии. «Видно было по его блаженному, сияющему лицу, что если бы Ольга Ивановна разделила с ним его радость и торжество, то он простил бы ей всё, и настоящее и бу­дущее, и всё бы забыл, но она не понимала, что значит приват-доцентура и общая патология, к тому же боялась опоздать в театр и ничего не сказала. Он посидел две минуты, виновато улыбнулся и вышел».

Глава VII

Однажды утром Дымов не пошел в больницу — у него сильно болела голова — и прилег у себя в кабинете.

В первом часу Ольга Ивановна отправилась к Рябовскому, чтобы по­казать ему свой этюд и спросить, почему он вчера не приходил. «Этюд ка­зался ей ничтожным, и написала она его только затем, чтобы иметь лишний предлог сходить к художнику». Она вошла к нему без звонка, и в передней ей послышалось, как будто в мастерской что-то тихо пробежало, по-женски шурша платьем. Когда она заглянула в мастерскую, то увидела мелькнувшую коричневую юбку, исчезнувшую за большой занавешенной картиной, где когда-то часто пряталась и сама Ольга Ивановна. Рябовский смущенно удивился ее приходу и проводил в другую комнату. Ольге Ивановне было и стыдно, и горько, она стала показывать этюд, но глаза ее наполнились слезами. Тем временем из мастерской послышались торопливые шаги и шур- шанье платья — значит, соперница ушла. «Ольге Ивановне хотелось громко крикнуть, ударить художника по голове чем-нибудь тяжелым и уйти, но она ничего не видела сквозь слезы, была подавлена своим стыдом и чувствова­ла себя уж не Ольгой Ивановной и не художницей, а маленькою козявкой». Рябовский посоветовал ей бросить живопись и заняться музыкой. Когда он вышел из комнаты, Ольга Ивановна быстро, чтобы не объясняться, а главное не зарыдать, выбежала на улицу. «Тут она легко вздохнула и почувствовала себя навсегда свободной и от Рябовского, и от живописи, и от тяжелого стыда, который так давил ее в мастерской».

Она поехала к портнихе, потом к знакомому, и «всё время она думала о том, как она напишет Рябовскому холодное, жесткое, полное собственного достоинства письмо и как весною или летом она поедет с Дымовым в Крым, освободится там окончательно от прошлого и начнет новую жизнь».

Домой она вернулась поздно вечером и сразу села сочинять письмо. Но тут Дымов из кабинета крикнул ей, чтобы она не входила — он заразился в больнице дифтеритом — и попросил послать за Коростелевым. Ольга Ивановна похолодела от ужаса. «Ей вдруг стало до боли жаль Дымова, его безграничной любви к ней, его молодой жизни,., и вспоминалась ей его обычная, кроткая, покорная улыбка. Она горько заплакала и написала Ко­ростелеву умоляющее письмо. Было два часа ночи».

Глава VIII

В восьмом часу утра Ольга Ивановна с виноватым выражением лица вышла из спальни. В доме пахло лекарствами, а около двери кабинета сто­ял Коростелев. Он сказал ей, что Дымов в бреду, что заразился он, спасая больного у ребенка и высасывая у него через трубочку дифтеритные пленки. Коростелев все время находился около Дымова, другие врачи тоже прихо­дили ухаживать за своим товарищем. Отдежурив свое время, Коростелев не уходил домой, а оставался и, как тень, бродил по всем комнатам. Горничная подавала оказывавшим помощь докторам чай и часто бегала в аптеку В доме было тихо и уныло.

Ольга Ивановна сидела у себя в спальне и думала о том, что это Бог ее наказывает за то, что она обманывала мужа. «Молчаливое, безропотное, непонятное существо, обезличенное своею кротостью, бесхарактерное, сла­бое от излишней доброты, глухо страдало где-то там у себя на диване и не жаловалось. А если бы оно пожаловалось, хотя бы в бреду, то дежурные доктора узнали бы, что виноват тут не один только дифтерит. Спросили бы они Коростелева: он знает всё и недаром на жену своего друга смотрит та­кими глазами, как будто она-то и есть самая главная, настоящая злодейка, и дифтерит только ее сообщник. Она уже не помнила ни лунного вечера на Волге, ни объяснений в любви, ни поэтической жизни в избе, а важно было только то, что она из пустой прихоти, из баловства, вся, с руками и с ногами, вымазалась во что-то грязное, липкое, от чего никогда уж не отмоешься»…

В четыре часа она обедала вместе с Коростелевым, который ничего не ел, пил только красное вино и хмурился. Она тоже ничего не ела. «То она мысленно молилась и давала обет Богу, что если Дымов выздоровеет, то она полюбит его опять и будет верною женой. То, забывшись на минуту, она смотрела на Коростелева и думала: «Неужели не скучно быть простым, ничем не замечательным, неизвестным человеком, да еще с таким помятым лицом и с дурными манерами?» То ей казалось, что ее сию минуту убьет Бог за то, что она, боясь заразиться, ни разу еще не была в кабинете у мужа. А в общем было тупое унылое чувство и уверенность, что жизнь уже ис­порчена и что ничем ее не исправишь»…

Вечером Коростелев сообщил, что у Дымова совсем плохи дела, уже и сердце неважно работает. Время тянулось, то и дело слышались звонки; приходили доктора. Ольга Ивановна лежала на постели одетая, в тяжелой полудреме. В три часа ночи вошел Коростелев, «всхлипнул, сел на кровать рядом с ней и вытер слезы рукавом. Она сразу не поняла, но вся похолоде­ла и стала медленно креститься. Умирает, потому что пожертвовал собой… Какая потеря для науки! — сказал он с горечью.— Это, если всех нас сравнить с ним, был великий, необыкновенный человек!.. Коростелев в отчаянии закрыл обеими руками лицо и покачал головой.— А какая нравственная сила!.. Добрая, чистая, любящая душа… Служил науке и умер от науки. А работал, как вол, день и ночь, никто его не щадил, и молодой ученый, будущий профессор, должен был искать себе практику и по ночам заниматься переводами, чтобы платить вот за эти… подлые тряпки!

Коростелев поглядел с ненавистью на Ольгу Ивановну, ухватился за про­стыню обеими руками и сердито рванул, как будто она была виновата».

Ольга Ивановна вдруг поняла, что это был «в самом деле необыкновен­ный, редкий и, в сравнении с теми, кого она знала, великий человек. И вспом­нив, как к нему относились ее покойный отец и все товарищи-врачи, она поняла, что все они видели в нем будущую знаменитость. Стены, потолок, лампа и ковер на полу замигали ей насмешливо, как бы желая сказать: «Про­зевала! прозевала!» Она с плачем бросилась из спальни …и вбежала в каби­нет к мужу».

Он лежал неподвижно, лицо его страшно осунулось, похудело и имело серовато-желтый цвет, какого никогда не бывает у живых. Ольга Ивановна «хотела объяснить ему, что то была ошибка, что не всё еще потеряно, что жизнь еще может быть прекрасной и счастливой, что он редкий, необыкно­венный, великий человек и что она будет всю жизнь благоговеть перед ним, молиться и испытывать священный страх… Дымов! — звала она его, трепля его за плечо и не веря тому, что он уже никогда не проснется».

В гостиной тем временем Коростелев говорил горничной, чтобы она нашла в церкви старушек богаделок, они всё сделают, что нужно: и обмоют тело, и оденут покойного.