Покажите человеку человека. В записных книжках Антона Павловича Чехова есть не­большая заметка: «Тогда человек станет лучше, когда вы по­кажете ему, каков он есть…» Это определение, как всегда у Чехова краткое, вводит нас в атмосферу его художественных и духовных исканий. Звучит здесь вера в то, что человек спосо­бен на изменение, что нравственное пробуждение скрыто в на­туре каждого, что понятия чести и достоинства присущи разным людям.

В те годы среди литераторов было модно расписывать дур­ные свойства человеческой души, находить в ней звериное на­чало. Чехов, рассматривая внешне отрицательных героев, всегда видел в них ростки высокого. Тут, кстати, проходит граница между Чеховым и модным тогда Мопассаном, которо­му так часто не хватало веры в то, что человек станет лучше.

Чеховская вера в человека не отрывается от правды: чита­тель должен увидеть себя в литературе таким, «каков он есть». Иначе говоря, не выдуманным, не сочиненным, не «отредак­тированным» писателем. Чехов убежден, что подлинному пи­сателю противопоказано навязчивое комментирование поступков своих героев. Он должен убеждать читателей и зри­телей не рассуждениями, не декларациями, а правдивым изо­бражением.

Много скрыто в чеховской заметке, состоящей из одной ко­роткой фразы. Воедино слиты в ней вера в человека, в честь и достоинство этого человека и художественная правда. «Совре­менные драматурги, — писал А. П. Чехов брату Александру, — начиняют свои пьесы исключительно ангелами, подлецами и шутами — пойди-ка найди сии элементы во всей России! Найти-то найдешь, да не в таких крайних видах, какие нужны драматургам».

Вот против этих «крайних видов», против умозрительного высветления или, наоборот, неоправданного очернения героев последовательно выступает Чехов. Изображенные им харак­теры правдивы, а потому неисчерпаемы. Например, Ольга Ивановна — героиня рассказа «Душечка», очень ограничен­на, у нее нет своего мнения, она живет тем, что повторяет чу­жие высказывания. Но не торопитесь ставить на ней крест. Она добра и отзывчива, способна к бескорыстной любви, к са­мопожертвованию. Насколько же она симпатичней всех своих торопливых, занятых только собой спутников! А за чужого ей мальчика Сашу «она отдала бы всю свою жизнь, отдала бы с радостью, со слезами умиления. Почему? А кто ж его знает — почему? »

Многие литераторы 80-90-х годов показывали неодолимо гнетущее влияние среды, их герои уныло повторяли: «Среда заела!» Чехов же сосредоточивает свое внимание на том, как человек противостоит своей среде, как он выбивается из-под гнета раз и навсегда заведенных правил, условностей, привы­чек; иначе говоря, как он противоборствует укладу жизни, за­щищая интуитивно собственное достоинство.

Художественные приемы Чехова, его реализм не всегда были понятны читающей публике, воспитанной на душещи­пательных романах. Провал «Чайки» на Александринской сцене прекрасно отразил предвзятость читательского вкуса того времени. Суровое и сдержанное творчество, лишенное ав­торских излияний и указок, с мощным подтекстом не сразу пробило дорогу к публике. Но уж зато потом триумф пьесы в Московском художественном театре был ослепительным.

Действие в «Чайке» все время переходит от одного персона­жа к другому. Сюжет пьесы строится на душевном разладе ге­роев и мучительных «несовпадениях». Учитель Медведенко любит Машу, но она, даже выйдя за него замуж, не отвечает взаимностью — все ее душевное внимание отдано Треплеву. Он, в свою очередь, любит Нину, но она увлечена Тригориным, который вскоре бросает ее и возвращается к Аркадиной. Даже в таком кратком пересказе ощущается совершенно непривыч­ная для тогдашних зрителей новизна построения пьесы, вся ее трагикомическая противоречивость.

Идеи пьесы о противостоянии грубой жизни, о поисках но­вого в искусстве не просто провозглашались, но оказывались итогом резкого столкновения мнений, манер поведения, сим­волических образов. И сквозь все действие проходил образ подстреленной чайки, мощный символ, как и в последней пье­се Чехова — «Вишневый сад» — образ вырубаемой красоты. Много грустного в пьесах Чехова, но «печаль его светла», а фи­налы всегда лишены «конечности», открыты будущему.

Чехов уверен в скрытых достоинствах любого человека, он уверен, что достаточно подвести героя к литературному зерка­лу, чтоб эти достоинства пробудились.