Поэтический мир Иосифа Бродского. Иосиф Бродский пятым из русских писателей удостоился Нобелевской премии, причем стал одним из самых молодых лауреатов в области литературы. Этому самобытному поэту, создавшему свой собственный, максимально свободный от традиций и авторитетов поэтический мир, как и многим другим талантливым писателям,

была уготована нелегкая судьба отверженности, непонимания своей Родиной. Подвергавшийся травле и осужденный на пятилетнюю ссылку, поэт в 1972 году был вынужден эмигрировать в США, где стал почетным профессором ряда университетов.
Простимся.
До встреч в могиле.
Близится наше время.
Ну, что ж?
Мы не победили.
Мы умрем на арене.
Тем лучше.
Не облысеем от женщин, от перепоя.
Быстро миновав в ранней юности период подражания другим поэтам, И. Бродский никогда не был простым орудием рифмованной конъюнктуры, способным менять свое мировоззрение и поэтическое видение в связи с переменами моды и политических ветров. Он очень рано начал создавать свой собственный поэтический мир, совершенно не вписывающийся в прокрустово ложе соцреализма.
Я памятник воздвиг себе иной!
К постыдному столетию — спиной.
К любви своей потерянной — лицом.
И грудь — велосипедным колесом.
А ягодицы — к морю полуправд.
Тематический диапазон стихотворений Бродского начала 60-х годов необыкновенно разнообразен, и многие из них стали городским фольклором, перекладывались на музыку, исполнялись под гитару, потому что были легко воспринимаемы на слух (“Ни страны, ни погоста…”, “Плывет в тоске необъяснимой…”). Но Бродский никогда не останавливался на достигнутом, он постоянно стремился к самосовершенствованию, к движению вперед.
Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров.
мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы.
Увечны, они, горбаты.
Голодны, полуодеты.
Глаза их полны заката.
Сердца их полны рассвета.
Занимаясь талантливыми переводами, очень много читая, Бродский все же принадлежал к поколению поэтов, искусственно оторванных от русской поэтической традиции, и в то же время явившихся ее продолжателями. Бродский никогда не говорил о главном прямо, он искал новые возможности подхода к тексту и читателю. Не называя переживаемые эмоции, поэт помогает нам разобраться в них самим строем речи, приподнятостью лексики и речевых оборотов.
Мы снова проживаем у залива, и проплывают облака над нами, и современный тарахтит Везувий, и оседает пыль по переулкам, и стекла переулков дребезжат.
Когда-нибудь и нас засыплет пепел.
Поэтический мир ранних стихов поэта, которым были свойственны движение и борьба, эмоциональность и раздумчивость, меняется к концу 60-х годов, потому что меняется картина мира в сознании Бродского. Ощущение трагизма бытия служит причиной появления в стихотворении поэта мотивов одиночества, темноты, тупика. И это новое миропонимание потребовало от поэта иных средств его отображения. Так в произведениях Бродского появляются длинные и сложные синтаксические конструкции, выходящие за границы строк и строф, объемные тексты, за которыми, по словам В. С. Баевского, чувствуется “дыхание поэтических легких огромного объема”. Ломая штампы и привычные сочетания, Бродский создает свой неповторимый, легко узнаваемый язык.
…и при слове “грядущее” из русского языка выбегают мыши и всей оравой отгрызают от лакомого куска памяти, что твой сыр, дырявой.
Интересно понимание Бродским назначения поэта: “То, что мы называем голосом Музы, на самом деле — диктат языка… Писатель — орудие языка”. И именно способность почувствовать подобные языковые течения, потребность говорить, даже не слыша ответного отклика, стремление положить свой ряд кирпичиков в строительство этой Вавилонской башни слов, которая никогда не будет достроена, позволили поэту сохранить свою самостоятельность и самобытность, даже будучи оторванным от огромных читательских масс родной страны.
Эти слова мне диктовали не любовь и не Муза, но потерявший скорость звука пытливый, бесцветный голос; я отвечал, лежа лицом к стене.
“Как ты жил в эти годы?” — “как буква “г” в “ого”.
Ранняя смерть поэта не смогла прервать долгий путь его произведений к сердцам тех соотечественников, которые, так же как и Бродский, не хотели мириться с ограничениями и несвободой и верили в то, что “всегда остается возможность выйти из дому на улицу”.