Поэт и вольность. Окончив в 1817 году лицей и определившись на службу в Коллегию иностранных дел, Пушкин поселяется в Петербурге и «жадно предает­ся светским развлечениям», что не мешает ему активно включиться в литературную и общественную жизнь столицы. А между тем над Росси­ей «сгущаются сумерки» политической реакции. В противовес ей созда­ются первые тайные общества. Бесконечно веселые стихи А. С. Пушкина этой поры, в которых поэт славил радости земного бытия, Вакха и Киприду, были не только проявлением избытка молодости, кипящих жиз­ненных сил, но и своеобразной формой протеста против тех настроений ханжества и мистицизма, которыми были охвачены круги высшего при­дворного общества во главе с Александром I.

Все чаще в стихах Пушкина в одном ряду с упоминанием Вакха, Амура, Венеры появляется слово «свобода». Причем в устах поэта оно приобретает многозначность. Здесь подразумевается и личная независи­мость, дружеская непринужденность, свободный образ мыслей — «воль­нолюбие», и свобода народа — порабощенного крестьянства.

В их круге светлая свобода

Прияла праздничный венок.

Но двинулись толпы народа…

Он приближается…

Вот он, вот сильный бог!

(«Торжество Вакха»)

Пушкинский стих бунтует, ищет выхода своей кипучей энергии, желает найти справедливость в окружающем мире, нащупывает свой путь в литературе. До этого был период ученичества, когда поэт впиты­вал все накопленное в литературе до него. Теперь пришло время вы­плескивать из своей души превосходные стихи, блестящие по форме и глубокие по содержанию:

Лемносский бог тебя сковал

Для рук бессмертной Немезиды,

Свободы тайный страж, карающий кинжал,

Последний судия позора и обиды.

(«Кинжал»)

Поэт бесстрашно бросает вызов сильным мира сего, он азартен до безрассудства.

Увы! куда ни брошу взор —

Везде бичи, везде железы,

Законов гибельный позор,

Неволи немощные слезы…

И днесь учитесь, о цари:

Ни наказанья, ни награды,

Ни кров темниц, ни алтари

Ни верные для вас ограды.

Склонитесь первые главой

Под сень надежную Закона,

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой.

Но сам Пушкин не верит, что тираны «склонятся» к справедли­вости. Эта же мысль продолжена в произведении «Анчар» — истори­ко-философской думе о суровых, непокорных человеку силах приро­ды и бездне, открывающейся в душе самой личности. Зло, вероятно, неистребимо, если заложено в природе человека.

В пустыне чахлой и скупой

На почве, зноем раскаленной,

Анчар, как грозный часовой,

Стоит — один во всей вселенной.

Природа жаждущих степей

Его в день гнева породила,

И зелень мертвую ветвей

И корни ядом напоила.

Интересно, что автор не берется судить Творца, его не интересует цель создания «древа смерти» — порождения «гнева». Но в жизни ничего не бывает случайно: если есть яд, обязательно найдутся люди, пожелав­шие им воспользоваться. Причем Пушкин, сопоставляя человека с жи­вотным миром, подчеркивает коварство первого. Ибо никому не нужен анчар, кроме людей:

К нему и птица не летит,

И тигр нейдет — лишь вихорь черный

На древо смерти набежит —

Умчится прочь, уже тлетворный.

И есть тиран, пытающийся завладеть чужими землями, душами, жиз­нями. Они сродни — тиран и анчар, потому что несут гибель окружающим: Но человека человек Послал к анчару властным взглядом,

И тот послушно в путь потек

И к угру возвратился с ядом.

Поэт здесь продолжает радищевскую мысль о «зверообразном само­властии», когда «человек повелевает человеком». Пушкину чужды оба образа: и «послушного раба», и «непобедимого владыки». Автору нена­вистна сама действительность, при которой существуют рабы и влады­ки. Но он ничего не может изменить. И только силой слова поэту уда­ется передать свой протест против сложившейся безысходности.